# Рассказы из новой тетрадки

Тимофей Вениаминович Ермолаев

Сборник рассказов разных лет.

## Двое и шар

> Посвящается А. М.

У моря лежал шар. Огромный прозрачный шар, неизменно привлекающий внимание прохожих. Но в то утро возле шара стоял только один человек. Он терпеливо ждал и изредка поёживался, когда с моря налетал холодный порыв ветра, смешанный с солёными каплями. Он ждал Её. Он пришёл задолго до намеченного срока, и хотя Она уже опаздывала, он продолжал упрямо прогуливаться вокруг шара. И Она пришла, но Он не узнал Её, потому что Она закрыла лицо маской. Она же увидела Его издалека, медленно приблизилась к Нему… Он скользнул взглядом по маске, что-то внутри Его груди дрогнуло… но Он промолчал. Она, сделав вид, что интересуется только шаром, прошла мимо. Он продолжал ожидание, и ушёл от моря только когда понял, что дальше ждать бесполезно.

Он вернулся домой, злой на себя, на Неё, на ни в чём не повинный шар. Он достал из груди своё сердце. Сердце почернело и выглядело испорченным. Он швырнул сердце в мусорную корзину и постарался обо всём забыть.

Она вернулась домой и остановилась у зеркала. После небольшой заминки Она сняла маску, под которой не оказалось лица. Пустота рассматривала в зеркале пустоту. Тогда Она вернула маску, обретя лицо. А потом заплакала.

Но Ей незачем было плакать. Просто две маски с ненастоящими сердцами и выдуманными чувствами прошли мимо друг друга.

А шар продолжал лежать на набережной, красиво переливаясь под лучами солнца. Ему не было никакого дела ни до Него, ни до Неё… И Он, и Она уже бесчисленное множество раз проходили через всё это…

1 марта 2002 г.

## Дерьмо

Жил себе такой человек по имени Ди Куно. Я лично не знавал его, но знавали мои друзья, и от них я слышал разные необычные истории о чудаке Куно, и в конце концов я решил записать одну из них, и, может быть, вам она покажется забавной. Хотя, быть может, мне и не стоило брать в руки ручку и бумагу, ведь я далёк от писательского ремесла, но… И извините, пожалуйста, за некоторые слова, которые выкинуть из текста нельзя, а заменять их точечками считаю глупым делом. Итак…

Жил себе молодой парень Ди Куно. Он учился в Университете славного города Гифа и не отличался от своих сверстников ничем примечательным, разве что был не очень общителен и разговорчив. Он жил обычной жизнью, ходил на лекции, участвовал в студенческих попойках, но однажды он начал замечать нечто странное. Всё началось с обычного телефонного звонка, Куно позвонил своей подружке, чтобы договориться о встрече в субботу, и в шутку спросил, любит ли она его.

— Любовь — дерьмо, — мило смеясь, ответила Клара и повесила трубку.

Бедный Куно был очень неприятно поражён. Клара была из приличной семьи, дочь профессора, никогда её прекрасный ротик не открывался для грубых слов, и тут такое… Куно почесал в затылке и решил почитать перед сном сегодняшнюю газету, чего раньше никогда не делал. И на первой же странице он увидел квадратную морду известного политика в погонах и заголовок статьи: «Генерал Боров обещает утопить всех в говне». Куно улыбнулся, ему показалось забавным, что за несколько минут он дважды столкнулся с одним и тем же понятием, и с этой странной улыбкой на лице он и уснул.

А проснулся Ди Куно задолго до будильника, потому что за стенкой, у соседей, кто-то громко причитал: «Засрали! Всё засрали!» Эти вопли, наверное, перебудили полдома. Куно отключил будильник и решил ещё немного подремать, накрыв голову подушкой. И так получилось, что он опоздал на первые две лекции. Сбегая по лестнице, Куно чуть не сбил двух пятилетних девочек с первого этажа, Донну и Припку, которые играли на ступеньках в куклы. Когда Куно обходил их, стараясь не наступить на разложенных кукол, Донна, прекрасное создание с пухлыми щёчками и белым бантом на голове, вдруг ясно заявила своей подружке Припке:

— Ты какашка! Какашка!

И уже только в автобусе Ди осознал, какое слово употребила девочка Донна. «Странно», — подумал Куно. Вдруг молодой человек на сидении рядом с ним сказал негромко: «Вот дерьмо собачье», — после чего засунул в рот жевательную резинку и замолчал. Куно хмыкнул и постарался переключить свои мысли на что-нибудь более приятное, но ненароком он подслушал разговор двух стариков:

— А я вот в прежние времена…

— А в прежние времена и навоз был не то что нынешний…

Теперь Куно наоборот, навострил уши и стал прислушиваться к пассажирам в автобусе, к прохожим на улице, к своим товарищам-студентам, к болтовне по радио и телевизору… И что вы думаете — слово «говно» или «дерьмо» употреблялось чаще всего, причём как в тему, так и не в тему, иногда даже в тех местах, где должны быть обычные слова, например: «деньги», или «президент», или «народ», или «депутат»… Мать называла так своё расшалившееся дитя, школьник писал это слово мелом на здании муниципалитета, так ругались в фильмах не только главные злодеи, но и хорошие персонажи… На лекции по экономике преподаватель вдруг начал объяснять студентам, что все предметы да и сами люди покрыты тончайшим слоем дерьма, и избавиться от этого невозможно, сколько бы не изводить мыла. Куно посмотрел в свой конспект и увидел, что уже несколько страниц он пишет всего одно слово: «дерьмо дерьмо дерьмо»…

И тогда он встал, и побежал на улицу, и бежал мимо прохожих, которые говорили и думали это слово, и он чувствовал это… И если все думают и говорят об этом, подумал Куно, то значит, в этом и есть смысл жизни, и этому мы должны поклоняться, и это есть Бог!

И в конце улицы Ди Куно увидел огромную кучу отличнейшего свежего Говна, и издавала эта куча соответствующий аромат… И стал Куно на колени, и заплакал от восторга, и застонал от умиления, и поцеловал Его…

5 апреля 2002 г.

## Конец одной комедии

> Посвящается всем, которые хотели, но не сделали.

> Которые сделали — тем уже всё равно.

— А это хороший яд? — спросила она, наблюдая, как он освобождает из упаковок таблетки. Руки его дрожали, и это начинало её нервировать.

— Это не яд, — он прервал своё монотонное занятие и посмотрел ей в глаза. — Это снотворное. Очень хорошее снотворное.

Она перевела взгляд на стену и начала изучать застеклённую картинку с древнеегипетской тематикой, словно видела её в первый раз.

— Там лежит письмо, — вновь подал он голос, — в котором написано, что я всё сам… Я просто запутался… И больше нет никакого смысла.

— Да, я понимаю, — сказала она.

— Ты знаешь, это ведь даже происходит выше меня. Что-то вроде естественного отбора. Если животное уродилось слабым, его пожирает более сильный. У нас, людей, каннибализм как-то не принят. В буквальном смысле.

— Я понимаю, — повторила она, но он не мог бы поручиться, слышит ли она его слова.

— Ты извини меня, — он пододвинул к себе стакан с водой. — Извини меня за всё. За всё, что было не так.

— Да ничего, — она пожала плечами.

— Ты поцелуешь меня на прощание? — он обратил к ней просящий взгляд.

«Чёрт!» — недовольно подумала она и уже начала привставать, но тут его взгляд потух и он пробормотал:

— Нет, не надо. Если ты это сделаешь, мне труднее будет уйти, а тебе потом неприятно будет вспоминать, что ты целовала мертвеца…

— Вот только не надо трагедий, — резко оборвала она его фразу.

Он улыбнулся. Той самой своей жалостливой улыбочкой, которая всегда раздражала её, ещё с самого их знакомства. Улыбкой неудачника.

— Да нет тут никакой трагедии, — глядя куда-то в сторону или, вернее, в никуда, тихо сказал он. — Наоборот. Вся моя жизнь оказалась комедией. Неудавшейся комедией…

Она вздохнула. Они помолчали. Потом он одной рукой взял таблетку, а второй — стакан с водой. Руки его дрожали всё сильнее, и пока он проглотил первую таблетку, полстакана воды расплескалось. «Действительно, комедия», — равнодушно подумала она и сказала вслух:

— Ты водки выпей. Для храбрости.

Он опять посмотрел на неё, благодарно кивнул и кинулся на кухню за бутылкой, оставшейся ещё с позапрошлого Нового Года. Водка действительно помогла. Таблетки одна за другой исчезали в его рту. Покончив с ними, он вытянулся на диване (глаза его уже слипались), сложил руки на груди и заснул. Она послушала его ровное дыхание, потом открыла конверт и прочитала предсмертную записку. В записке не было ничего, кроме пошлостей, вроде: «В моей смерти прошу никого не винить» — и другая подобная чушь. Она положила конверт на место, пододвинула к себе телефон и набрала номер.

* * *

— Привет! — он, радостно улыбаясь, схватил её за пальцы рук и сжал их в своих ладонях. — Что случилось? Я привык, что ты мне никогда не звонишь…

— Геннадий покончил с собой…

— Опять? — он было засмеялся, но увидев её тяжёлый взгляд, осёкся. — Что, действительно?

— Да.

— Когда?

— Только что. Я звонила от него. Ушла, когда сердце остановилось.

«Что бы такого сказать? — подумал он. — Что вообще говорят в таких случаях?»

— Сочувствую, — произнёс он. Их руки давно разомкнулись, и они почему-то избегали смотреть друг на друга.

— Во всяком случае, мне теперь не нужно будет обманывать его, — подумала она вслух.

— А честно говоря, Вера, ты от него столько всего натерпелась, он столько из тебя крови попил, этот неудачник, — тут он замолчал, потому что понял, что это не те слова, которые она хотела бы сейчас услышать. А нужных слов он не знал.

— К тебе сейчас можно? — спросила она без интереса.

— Да, но… наверное, не стоит, — он вздохнул. — У меня как-то совсем нет настроения…

Она кивнула.

— Вообще-то у меня тоже. Я поживу у мамы… Пока!

— Пока! — он сухо поцеловал её в щёку, и они разошлись.

24 июня 2002 г.

## Яков

> Заранее прошу прощения у моих друзей и знакомых, кого этот рассказ может неприятно задеть или даже обидеть. Он был написан совсем не для этого. Если же мои извинения впоследствии будут вами отвергнуты… то подумайте, а к добру ли ваша непримиримость и категоричность суждений?

> …Ты знаешь, из всего христианства мне нравится один лишь Люцифер.

> (Из разговора в лифте)


> Назвав противника лжецом, ты не сделаешь свои убеждения более истинными.

> «Разговоры под землёй», гл. 2.


> На улице подходят ко мне две женщины в летах.

> — Молодой человек!

> — Да? — я сижу на скамейке и, блаженно жмурясь, греюсь на солнце.

> — Как вы думаете, то, что происходит сейчас вокруг нас, это правильно? Вот там война идёт…

> — Нет, — кратко отвечаю я.

> — Хотите, я дам вам журнал, в котором объясняются многие вопросы и который поможет вам сделать жизнь лучше?

> Я в хорошем настроении. Евангелический журнальчик мне совсем не нужен, но не хочется обижать старушек.

> — Давайте.

> — Нет. Журнал я вам не дам. Он денег стоит, а вы, я вижу, совсем наплевательски ко всему этому относитесь.

> Увы.


> Часом позже. Я приближаюсь к подъезду своего дома и вижу двух старух (других, понятное дело), рассматривающих кодовый замок.

> — Молодой человек, — лучезарно улыбаясь, обращается ко мне одна из них, — разрешите нам войти.

> — Зачем? — хмуро вопрошаю я.

> — Мы ходим по квартирам и разговариваем с людьми о Боге, — торопливо объясняет старушка. Вторая ходокиня по квартирам молчит, но вы, наверное, знаете, что так всегда бывает у этих пристающих к нам на улицах парочек: одна говорит, вторая несёт сумку с журналами и молчит. Разделение труда, по всей видимости.

> — Нет, не надо, — отрезаю я.

> Старуха возмущённо вскидывает руки:

> — Может быть, это вам не надо, а всем остальным как раз надо!

> Ну-ну.

Последний день отпуска Яков решил провести дома, просто проваляться целые сутки на диване и ничего не делать. Разве что книжку почитать, вино попить. И послушать музыку, конечно. Яков подтащил к дивану маленький столик, поставил на него откупоренную бутылку и вазу с шоколадными конфетами. «Со стороны, наверное, сказали бы, что я алкоголик и сластёна», — усмехнулся про себя Яков. Потом он включил музыкальный центр и задержался у стойки с компакт-дисками. Свой музыкальной коллекцией Яков гордился. Палец пробежал по нескольким дискам «Лакримозы», «Битрэй Май Сикритс» и «Дримз ов Сэнити» и остановился на альбоме Мэрилина Мэнсона «Антихрист Суперстар». Яков не очень-то любил Мэнсона, но иногда его было приятно послушать под соответствующее настроение. А настроение сегодня было как раз подходящим: последний день отпуска — мрачное дело, понимаете ли.

И вот Мэнсон застонал по пятидесятиваттным колонкам и сабвуферу. Яков любил слушать музыку достаточно громко, и иногда ему даже казалось, что стены комнаты сжимаются и расширяются вместе со звуковыми волнами. Яков развалил своё тело на диване, пригубил вино и расслабился. Соседние квартиры пустовали, а соседи снизу и сверху никогда ещё не жаловались на громкую музыку, поэтому можно было действительно расслабиться и ни о чём не думать. Хотя иногда приходили и непрошенные мысли. Например, о ней. Если он не позвонит ей сегодня, то и она ведь не позвонит. А Яков не хотел сегодня никому звонить, даже ей. Наверное, в их отношениях что-то испортилось, но… Вон, мысли!

«Ангел с крыльями в струпьях». Вообще, иногда задаёшься вопросом, достаточно ли нормален господин Мэнсон? Но скорее всего, что он нормальнее большинства из нас, просто имидж такой. Имидж, бизнес, деньги.

Из блаженства Якова выдернули громкие стуки в дверь.

— Ну кто там? — он приглушил музыку и пошёл в прихожую.

Лучше бы Яков продолжал лежать на диване и слушать музыку. Потому что, как только дверь была открыта, Яков получил сильный удар в лицо. Упав, он успел подумать: «Грабители».

Но это были не грабители. Довольно скоро Яков очнулся и увидел, что в его квартире хозяйничают чужие люди — три крепких бритоголовых парня в белых рубахах навыпуск. Музыкальный центр молчал. Скосив взгляд, Яков с ужасом увидел, что музыку это центр воспроизводить больше не в состоянии — его «Филипс» лежал на боку, разбитый, изуродованный, в общем, довольно мёртвый.

— Очухался? — подошёл к нему один из подонков. Он наклонился над Яковом, из-под ворота рубашки выскочил внушительных размеров крест на цепочке, который закачался над головой несчастного хозяина квартиры. Яков разлепил окровавленные губы:

— Что… — но не успел он договорить, как молодчик ударил его ногой по рёбрам.

— Молчать! — прорычал бритоголовый. — И не пикни, а то так измордуем, мама родная не узнает!

Другие парни меж тем очищали книжные полки, бегло просматривая каждую книгу, после чего швыряли её на пол. Денег в книгах Яков никогда не прятал, но не деньги нужны были его мучителям. Краем уха он прислушался к разговору вандалов и поразился: оказывается, они искали книги «еретиков»! Услышать это слово в двадцать первом веке! Уму непостижимо! Несколько книг неохристианисты (или попросту «кресты») отнесли в ванную, облили их там одеколоном и подожгли. Яков заметил, что приговорены к сожжению были учебники биологии и астрономии, оставшиеся у него после школы, и пара ещё других книг. Компакт-диски попросту раздавили каблуком.

— Ты слушал дурную музыку, — пояснил ему первый «крест». — Но ты ещё можешь исправиться, спасти свою душу. Вот тебе хорошие, правильные книги. Ты их прочитай, а в воскресенье приходи к нам на встречу — адрес в конце книги. А если ты не придёшь… то сам понимаешь…

Голос «креста» ничего хорошего не обещал. Яков кивнул. Мимо его воли из глаз начали течь слёзы.

— Ладно, не реви, — подобрел «крест». — Мы ведь ради твоего добра стараемся. Потом сам спасибо говорить нам будешь.

«На том свете?» — подумал Яков. По квартире расходился запах горелой бумаги. «Кресты», сделав своё светлое дело, уходили.

— Погоди, Павел, — вдруг остановился в дверях один из них. — Мы забыли о святой водице…

— Ну давай, только быстро, — сказал Павел, тот самый, что разговаривал с Яковом.

«Крест» кивнул, расстегнул молнию на брюках, вытащил свой «шланг» и обильно оросил зловонной мочой разбитую аппаратуру, разбросанные книги и самого Якова.

— Во имя отца и так далее, — сказал при этом акте «освящения» неохристианист.

* * *

В понедельник Яков, конечно же, вышел на работу. О происшедшем он, понятное дело, никому не рассказал. Вечером он шёл, задумавшись, вдоль моря и дышал солёным воздухом. Она, кстати, так и не позвонила. Вдруг к Якову стремительно шагнула какая-то фигура, он вздрогнул и инстинктивно отшатнулся. Молодой симпатичный человек приветливо улыбнулся Якову и протянул ему красивый глянцевый журнал с длинноногой блондинкой на обложке.

— Сатана любит вас, — сказал он.

> — Чушь какая, — сказал, прочитав рассказ, мой друг.

> — Ну, вдохновение такое было… — ухмыльнулся я.

> — От кого? Кстати, а ты не боишься такое писать?

> И мой друг широко улыбнулся мне.


> — Как я узнаю, кто недруг мой?

> — Тот, кому веришь, скорее всего и предаст тебя.

> «Разговоры под землёй», гл. 14.

15 декабря 2002 г.

## Богиня

> Посвящается Люсе

> touch her beauty
> through the circle of life
> feel her presence
> from the first day to the end

> (Betray My Secrets)

Её звали Эльтар. Она была богиня, бессмертная и прекрасная. Её почитали в шестидесяти мирах, услаждая её слух молитвами. В честь Эльтар строили алтари, которые украшались мятой или хмелем, но иногда там проливалась и жертвенная кровь. Эльтар с милостивой улыбкой (улыбка, казалось, никогда не исчезает с её идеального лица) принимала подношения и время от времени облагодетельствовала верующих в неё: являла им свой лик… или, случалось, соблазняла какого-нибудь смазливого юношу. Эльтар путешествовала по мирам на драконе с золотой чешуёй, и ещё у неё была ручная крыса, имени которой никто не знал. С другими бессмертными Эльтар не враждовала.

А его звали Антиль, или, проще, Ант. Впервые она увидела его, когда ему было тринадцать лет. И непонятно зачем, она сделала так, что Ант увидел её. Хромой бледный мальчик прогуливался вдоль озера, воды которого были чернее чернил, и вдруг чуть не столкнулся с неожиданно появившейся на его пути женщиной. Ант поднял глаза и понял, что это была не просто женщина. Полупрозрачное платье лишь подчёркивало формы её совершенного тела, а чёрные лучистые глаза с насмешкой смотрели на подростка. Эльтар подмигнула ему и исчезла. «Некрасивый и глупый, — подумала богиня, наблюдая за остолбеневшим Антом. — Как и все они. А этот наверняка даже не догадался, кто явился ему».

Если бы она задержалась в этом мире ещё немного, то увидела бы, что Ант, очнувшись, направился прямиком к алтарю, посвящённому ей самой. Губы Анта непрерывно шептали одно имя: «Эльтар».

* * *

Прошло десять лет. Для бессмертной богини это лишь мгновение. За это время с Эльтар произошло множество событий, но ничто не задерживалось в её памяти. Впрочем, последнее любовное сражение она всё ещё вспоминала, сорок дней Эльтар и некий Страж сжимали друг друга в страстных объятиях, а потом он попросил передышку… и она ушла оттуда, чтобы никогда не возвращаться. Эльтар улыбалась, переживая в памяти особо сладостные моменты, и вдруг увидела молодого мужчину. Тот, сидя на корточках, что-то чертил на пергаменте, а потом вскочил и принялся мерить шагами пустырь. Селение было в нескольких милях отсюда, по ту сторону от Чёрного Озера.

— Гляди-ка, это же тот хромоножка, — сказала Эльтар.

При её приближении Ант бросил своё непонятное занятие и безошибочно развернулся в её сторону, хотя она была невидима.

— Эльтар? — тихо прозвучал его неуверенный голос.

На этот раз она появлялась перед ним очень медленно. Постепенно в воздухе обрисовывались её руки, бёдра, грудь, живот, лицо с сияющими глазами. Ант упал на колени. Когда она предстала пред ним в полной красе, он заговорил быстро-быстро, словно испугавшись, что она вот-вот исчезнет.

— Не оставляй меня так быстро, Эльтар! Я верил, что увижу тебя снова.

«Ещё один влюблённый в меня смертный», — равнодушно подумала богиня, но тем не менее улыбнулась Анту.

— Я решил построить тебе, Эльтар, храм. Настоящий храм! Вот тут будут колонны, вот здесь — бассейн…

Он на миг повернулся, показывая рукой на воображаемые стены, но, обернувшись, уже богини не увидел. Она опять покинула его.

«Храм… что за нелепые и невыполнимые фантазии?» — думала Эльтар, отправляясь в путь.

* * *

Минуло ещё двадцать пять лет. Эльтар успела познать любовь пяти бессмертных из Тринадцати, и каждого любовника бросала она сама, без лишних слов, неожиданно и безвозвратно. Селение же, до которого ей не было никакого дела и в котором жил Ант, успело разрастись до маленького города, а потом на долину Чёрного Озера обрушились несчастья: сначала здесь прошла Дикая Охота, а потом началась эпидемия: болезнь, при которой у живых ещё людей начинала гнить плоть. Мята и хмель на алтаре прекрасной богини засохли…

Эльтар, всё так же улыбаясь, прошла по тихому кладбищу, спугнула упырёнка, которому и гнилое мясо было по нутру, а потом… Не веря своим глазам, Эльтар приближалась к выросшему на пустыре, словно по волшебству, строению. Колонны из белого мрамора в два человеческих роста подпирали крышу, а над входом в храм было начертано имя богини. Эльтар остановилась.

— Это, конечно, не Пандемониум, но откуда, интересно, и как здесь, в этой глуши, раздобыли столько мрамора?

Крыса на её плече пискнула в ответ.

Эльтар вошла внутрь, под прохладные своды. В храме царила идеальная чистота, колонны были выставлены с удивительной точностью, в бассейне с тихим журчанием переливалась прозрачная вода… всё это было словно безмолвным гимном её совершенной красоте.

В центре храма на коленях стоял Ант. Он был уже немолод, густая борода закрывала половину его лица, в волосах блестела седина.

— Эльтар! — воскликнул он.

«Он видит меня, даже когда я этого не хочу?» — с удивлением и злостью подумала богиня.

— Здравствуй, строитель! — она приблизилась.

Ант пожирал её глазами.

— Я знал, что ты вернёшься. Я жил всё это время только с мыслями о тебе…

— А рисовал тоже ты? — она указала на огромное изображение двух глаз над алтарём.

Он кивнул.

— Неужели у тебя не хватило смелости или умения нарисовать моё лицо полностью? — Эльтар мелодично рассмеялась.

— Этого достаточно, — впитав в себя её смех, он горячечно кивнул головой. — Ни один художник не сможет захватить в изображении даже малую часть твоей красоты… Могу ли я…

— Нет, не можешь, — перебила Анта богиня, прочитав его мысли. — Ты всего лишь человек, и тебе не дозволено выбирать. Я выбираю, кого мне любить.

— Я живу ради тебя, — он вытянул к ней руки. — Хотя бы только…

— Нет.

— Я люблю тебя.

Она ушла. Ант, упав ничком, долго лежал, словно мёртвый. А потом он, выкрикивая её имя, начал ползать вдоль стен и биться головой о колонны. Мрамор окрасился кровью.

* * *

Через семь лет Эльтар заглянула в этот мир лишь на мгновение, сбегая от очередного возлюбленного. Тот хоть и не был бессмертным, но мог перемещаться между мирами, однако богиня оторвалась от погони. Антиль всё так же звал её по имени и безжалостно стучал головой о мрамор…

«Безумец», — подумала Эльтар и зареклась возвращаться сюда.

* * *

Прошло три тысячи лет. Имя Эльтар стало забываться, алтари её пришли в запустение. Старые боги сменялись новыми. Чёрные волосы Эльтар побелели, глаза поблекли, осанка утратила твёрдость, а фигура — гибкость, талия располнела, а грудь… Крыса уже не сидела на плече богини — она умерла.

Храм всё ещё стоял на том же месте, на много миль вокруг него была одна лишь пустыня, Чёрное Озеро было засыпано песком. Кажется, постройка даже совсем не разрушилась.

— Эльтар! — шагнул ей навстречу хромой чернобородый мужчина. — Я люблю тебя!

Она отшатнулась, закрыв лицо руками, и перенеслась к своему дракону. Там Эльтар расплакалась, уткнувшись в золотую чешую. Дракон печально вздыхал, плавя пламенем песок.

* * *

Прошло два миллиона лет. Но всё так же колонны храма слушают голос, повторяющий одно только имя:

— Эльтар!

23 марта 2003 г.

## Щупальца

Впервые я увидел их, когда одним прохладным апрельским утром шёл на работу. Эта встреча была для меня такой неожиданностью, что я остановился. Кто-то, шедший сзади, толкнул меня плечом, беззлобно выругался: «Чего стал, придурок в кепке?» Люди спешили по своим делам, кто-то опаздывал на службу, дети вприпрыжку бежали в школу, обычное начало рабочего дня, все наступали на них, но никто их не видел. Их видел только я. «Вот оно, унаследованный от отца дар», — подумал я.

Мой отец был необыкновенным человеком. Разумеется, для знакомых и товарищей по работе он был абсолютно не выдающейся личностью (как и я), но самые близкие люди, его родители, моя мать и я с сестрой, знали, что глаза отца могут видеть незримое, то, что находится на грани между нашим миром и миром чудес, если можно, конечно, так назвать то потустороннее пространство, которое населяли в основном существа, похожие на порождения безумного сна. Впрочем, в какой-то мере так оно и было. Отец рассказывал о том, что видит Тени, безмолвно кружащие вокруг нас. На улице он незаметно указывал на внешне нормального мужчины или женщину и шёпотом сообщал мне, что на самом деле это Мёртвый, также враждебное людям творение неизвестно чьих рук. А однажды он схватил меня за руку, указал в небо и сказал, что видит чёрного демона, кружащего над фонтаном. «Какая красота», — протянул он, а потом сообщил, что демон одет в джинсы. Но тогда я ничего не видел. Мы с сестрой не унаследовали этого дара. Так полагал я в те далёкие времена.

И вот теперь я видел щупальца. Вернее, это были мягкие, покрытые слизью, трубчатые отростки серовато-белого цвета. Их было пять, не толще карандаша, они начинались где-то за углом ближайшего дома, пересекали всю улицу и скрывались за другим домом. По щупальцам ходили люди, на проезжей части по ним проезжали легковые автомобили и автобусы, но это им было нипочём. И их никто не видел, кроме меня.

Я присел, не задумываясь о том, что обо мне могут подумать другие люди. Щупальца жили своей жизнью, они нервно подрагивали и мало того — они медленно куда-то перемещались и одновременно росли, оставаясь при этом неизменного диаметра. Неожиданно на моих глазах все пять щупалец судорожно задрожали, словно в экстазе, это продолжалось несколько минут. Я рискнул и потрогал их рукой, когда дрожание утихомирилось. Щупальца были склизкими, немного липкими и тёплыми на ощупь. Казалось, внутри них перемещается какая-то жидкость. «Или гной?» — подумал я.

Я выпрямился и с силой наступил на один из них. Но перебить его было не так-то легко, а через некоторое время оказалось, что мой ботинок стоит не на щупальце, а рядом с ним. Я ещё несколько раз попробовал наступить на щупальца, но каждую попытку они непонятным образом избавлялись от тяжести моего тела. Какая-то старушка неодобрительно покосилась на меня и громко произнесла:

— Ещё утро, а он уже пьяный, скотина…

Я бросил взгляд на часы и понял, что нужно спешить, вечером я ещё вернусь сюда. Я понимал, что нужно будет разыскать того, кому принадлежат эти щупальца, или того, в кого они впились.

На работу я опоздал, начальник отдела высказал мне устное предупреждение. Как всегда, говорил он на повышенных тонах, время от времени срываясь в истерику.

А вечером я не обнаружил щупалец на старом месте. Лишь кое-где остались небольшие лужицы мутной слизи, которые простые обыватели принимали за обычные дождевые лужи. «А ведь дождя давно не было», — печально подумал я, глядя на их самодовольные и целеустремлённые лица, чисто выбритые подбородки и придирчиво накрашенные помадой губы. Люди, живущие вокруг меня. И ещё я подумал о том, что моя встреча с щупальцами была не последней.

Перед тем как ложиться спать, я положил в свой портфель нож. Специальное ритуальное оружие, также, как и дар, оставшееся мне от отца. А потом почистил зубы и уснул. Снился мне серый шар на Набережной.

* * *

В следующий раз я увидел щупальца через десять дней, в субботу на закате солнца. Я вышел прогуляться к морю и, возвращаясь, заметил, что поперёк улицы струятся пять светлых нитей. Щупальца опять нежно подрагивали, но на этот раз никуда не двигались. Я догадался, что объект, жертва хозяина щупалец, попросту не движется. В какую же сторону мне пойти: налево или направо? И я пошёл налево.

Когда совсем стемнело, я упёрся в дверь подъезда многоэтажного дома. Дверь была на кодовом замке, а щупальца умудрились протиснуться под неё. Я опять присел и попробовал их перерезать, но напрасно: едва я отнимал лезвие, как они опять срастались. Спрятав нож, я запомнил улицу и номер дома и отправился восвояси. Утро вечера, как говорится, мудренее.

* * *

Это была женщина. Ещё до того, как она вышла из подъезда, я заметил, что щупальца начали суетиться, нервно дрожать и как-то подбираться. А потом появилась она, вместе со своим приятелем — невысоким крепким мужчиной с бритой головой и холодными серыми глазами. Тип мужчины, который чётко знает, чего хочет, и напролом идёт к своей цели. Приятель пошёл подогнать машину, а она осталась, чтобы выкурить тонкую сигарету. Она была очень красива. Чёрные, как смоль, волосы, чёлка, прикрывающая один глаз, аккуратный нос, приятной формы губы в тёмной помаде. Одета она тоже была очень стильно — блестящая чёрная куртка, юбка до колен, которая открывала стройные, в тёмных чулках, ноги. И в эту красавицу намертво впились щупальца Граболы: одно — к виску, второе — в шею, третье — под подбородком, четвёртое — к запястью, а пятое бесстыдным образом исчезало под юбкой. Щупальца чётко реагировали на малейшие изменения настроения женщины. Она улыбалась каким-то своим мыслям — они начинали дрожать, словно хихикали с нею. Она хмурилась — они судорожно трепетали. И она их совершенно не замечала.

— Доброе утро, — я решился пойти на контакт.

Она мгновенно осмотрела меня с ног до головы и не ответила. Щупальце под подбородком вздрогнуло, брызнув каплями слизи, и замерло. «Если бы это видел её парень, ему бы стало плохо», — спокойно подумал я.

— Извините, выслушайте меня, пожалуйста, — заторопился я. — Я желаю вам только добра.

Её чёрный глаз ещё раз изучил меня. Неожиданно она улыбнулась, но сердце моё печально сжалось от жалости к этой красотке. Я спасу её!

— Ну? — сказала она.

— Я вижу то, чего не видите вы, — сказал я, боковым зрением отмечая приближение её дружка в серебристом джипе. — К вам присосались пять щупальцев, и вам нужно скорее от них избавиться, но помочь вам могу только я…

И тут она расхохоталась. Щупальца заходили ходуном, им это понравилось.

— Щупальца? — переспросила она сквозь смех. — Это что-то новое. И мне нужно, конечно, дать вам немного денег.

— Нет, мне не нужны…

Но нежданно-негаданно в разговор вмешался бритоголовый, причём весьма своеобразно. Он выпорхнул из джипа, проревел: «Люсьен, к тебе пристают?» — и врезал мне по челюсти. Я упал, хотя ничего и не повредил. Люсьен перестала смеяться.

— Паша, ну за что ты его?

Он без лишних слов потащил её в машину.

— Эй! — крикнула она мне на прощание. — Это была интересная выдумка. Но мне ваши щупальца совсем не мешают.

Я лежал и смотрел, как машина выруливает на проезжую часть, щупальца, хоть и прищеплённые дверцей автомобиля, следовали за своей жертвой. Тогда я встал, сглотнул во рту кровь и пошёл в другую сторону.

* * *

Щупальца простирались по всему городу на несколько километров — мне понадобилось около двух часов, чтобы, следуя вдоль этих слизистых гноящихся шнурков, обнаружить логово Граболы. Что интересно — они при всей сложности маршрута никогда не пересекались; видимо, при образовании петель с щупальцами что-то происходило. Чем ближе к логову Граболы я был — тем менее заметно становилось поступательное движение щупалец.

Наконец, я приблизился к местному Университету. Червоподобные отростки, змеясь, направлялись к недостроенному ещё зданию, да и будет ли оно когда-нибудь достроено — никто не мог сказать. Этот корпус Университета, седьмой по счету, начинали строить ещё до того, как я учился здесь.

Я ступил внутрь серых и сырых стен. Здесь была грязь, запустение, тихо гудел ветер, и от всего этого исходило щемящее чувство безысходности. Слабо пахло нечистотами. Щупальца огибали гору битого кирпича и исчезали за дверью в подвальное помещение. Подняв камень потяжелее, я сбил с петель навесной замок, глубоко вдохнул и начал спускаться вниз. Глаза постепенно привыкали к темноте.

И вот я увидел его. Грабола сидел (или лежал) на толстенной трубе, покрытой лохматой теплоизоляцией оранжевого цвета. Пять щупалец заканчивали своё путешествие в теле, похожем на бледный раздутый пузырь неправильной формы. Этот пузырь непрестанно пульсировал, шевелился, щупальца и другие отростки, поменьше, подрагивали в такт. Казалось, что пузырь — тело Граболы — наполнен какой-то тягучей желтоватой жидкостью, в которой плавали неоднородные сгустки серо-голубого или даже розового цвета. Кроме щупалец и неразвитых отростков, других конечностей у Граболы не было. Удивительно, не неприятных запахов это уродливое тело не издавало, или я просто их не обонял. Зато Грабола издавал тихие звуки, похожие на шипение радиоприёмника, однако можно было различить и отдельные, понятные слова.

— Ш-ш-ш… — шипел он. — Моя… ш-ш-ш… ш-ш-ш… умница!

Я тихо и медленно, слушая это бормотание, расстегнул куртку и достал стилет. Но, как не был Грабола увлечён тем, что происходило по ту сторону щупалец, он меня всё-таки услышал. Тело и щупальца мгновенно замерли, цвет пузыря стал совсем серый. И Грабола открыл глаза — мутные окошечки, через которые было видно всё его нутро. Однако глаза были незрячи — я быстро это понял.

— Мо? — сказал грабола, прислушиваясь. — Это ты? Кто здесь?

— Мо умер девятнадцать лет назад, — я решился ответить. — Я его внук.

Внезапно Грабола мелко задрожал всем телом и захихикал; внутри его что-то захлюпало и забулькало, на цементный вол протекла небольшая лужица светлой слизи; начальный его ужас сменился безудержной радостью.

— Молодой Мо умер! — разобрал я его слова. — Молодой Мо умер, а я ещё жив!

Успокоившись, Грабола спросил:

— А тебя как зовут, человечек?

— Геннадий.

— Хена, — произнёс Грабола на свой лад. — А как звали твоего отца, Хена внук Морта? А бабушку твою звали Мария, я ведь не ошибаюсь?

— Да, Мария, — машинально ответил я, но тут же осёкся. — По-моему, сейчас не время для исторических экскурсов. Ты генеалогические схемы составляешь, что ли?

— Странно, что мне это интереснее, чем тебе, — обиделся Грабола. — Ты ещё юн и глуп.

— А ты сейчас умрёшь, — сообщил я ему.

— Ты пришёл сюда, чтобы убить меня? — изумился серый пузырь. — Немыслимо! Да знаешь ли ты, кто я такой? Тебе дед и отец разве ничего обо мне не рассказывали?

— Смотри не лопни от возмущения. Нет, ничего они не рассказывали. Твоё имя я смутно помню из каких-то детских сказок…

— Твой отец уже умер, человек Хена?

— Несчастный случай. Говорят, что мои родители ничего не успели почувствовать…

— Старые проклятия ждут своего часа, — задумчиво сказал Грабола.

И вдруг он плеснул прямо на меня целым ведёрком кислоты, меня спасла только реакция и ещё какое-то предчувствие подвоха. Зашипев, кислота вгрызлась в пол, но Грабола понял, что промазал, и от огорчения даже стал как-то меньше размером.

— Я не расслышал, зачем ты пришёл сюда? — как ни в чём не бывало спросил он.

— Я тебя убью. Ведь если я заставлю тебя отцепиться от Люсьен, то ты найдёшь себе новую жертву… чтобы впитывать в себя её чувства и эмоции.

— Люсьен… ш-ш-ш… расскажи мне, она красива? Я, конечно, её вижу, когда она смотрит на себя в зеркало… но у вас, людей, порой странные представления о красоте.

— Она так же красива, как ты уродлив, — ответил я.

— Мне будет её не хватать… — печально сказал Грабола. — Для меня нет никого дороже её на свете. Как говорите вы, люди: я её люблю.

— Придётся отвыкнуть. Когда ты умрёшь, это будет несложно.

— Прекрати говорить о смерти! — огрызнулся пузырь. — Жизнь слишком прекрасна, чтобы омрачать её подобными разговорами!

Вы спросите, почему я тянул время и не прикончил этого мерзавца? Да просто я не был полностью уверен, что убийство — правильное решение. Ведь мой дед Мо не убил его, а лишь, кажется, лишил зрения…

— Моя Люсьен… — Грабола опять начал что-то неразборчиво бормотать, время от времени перебирая щупальцами. — Ей будет не очень хорошо без меня… я ведь не паразит, который только берёт, ничего не отдавая взамен!

— Ага… ты подпитываешь её витаминами… — хмыкнул я.

— Не только это! — завопил Грабола, а потом замолчал; невидящие глаза закрылись, отростки безвольно повисли.

Я прождал несколько минут.

— Грабола?

— Я здесь, — услышал я чистый звонкий голос у себя за спиной.

Обернувшись, я увидел Люсьен; она вся была окутана этими пятью щупальцами.

— Должен же я как-то защищаться, — сказала Люсьен.

Чёрные глаза улыбались мне из-под чёлки. Потом сумрак разрезала вспышка — автоматический пистолет выбросил гильзу — какие красивые губы — жизнь слишком прекрасна — планета останавливает свой бег по орбите — мама, расскажи мне сказку — за спиной тихо капают капли гноя на пол — и темнота, вечная темнота!

28 апреля 2003 г.

## Мальчик и конструктор

Жил-был один мальчик. У него был конструктор, прекрасный строительный набор. В него входили кубики, планки, дощечки и множество деталей для скрепления всего этого в одно целое. Мальчик собирал дворец. Он решил, что построит из конструктора красивый, светлый, просторный дворец. Он трудился целыми днями. Но, к сожалению, в конец концов у него получился гроб. Обычный гроб, не хуже и не лучше, чем другие гробы, но мальчик ведь создавал дворец! Или, по крайней мере, прочный рыцарский замок.

Мальчик разрушил гроб, а потом несколько дней не прикасался к конструктору. Но потом его руки сами потянулись к разбросанным по всей комнате деталям… и он начал постройку заново.

Он видел в своём воображении прекрасные колонны, широкие балконы, огромные окна. Но получился опять гроб. Мальчик тут же разобрал его, и сразу же принялся за новое строительство. И опять вышел гроб.

После ещё нескольких попыток, мальчик решил с кем-нибудь посоветоваться. Этот кто-то была его подруга, с которой он ходил в один детский сад. Это была симпатичная девочка, у неё был смешной голос, а звали её тоже как-то смешно, мальчик не помнил как именно, но был уверен, что её имя звучит по-смешному. Девочка внимательно выслушала его и спросила:

— А ты уверен, что это гроб?

— Да, — кивнул мальчик. — Чёрного цвета.

Девочка подумала. Прищурила серые с зеленоватым отливом глаза. А потом посоветовала:

— Убей себя. И положи себя в этот гроб.

После этого разговора мальчик долгое время не прикасался к конструктору. А затем опять разобрал очередной гроб и начал всё по новой. Больше ему не хотелось ни с кем советоваться.

А потом мальчик умер.

Большие заботливые руки аккуратно положили его в построенный им же гроб.

— Глупое дитя, — скорбно произнёс обладатель этих рук. — Оно так и не осознало, что это набор для создания гроба. А оно, кажется, стремилось к другому…

5 ноября 2003 г.

## Зелёный Человечек и Дурной Глаз

> Посвящается Ане

Жила-была маленькая девочка. Самая обычная маленькая девочка, которую только можно себе представить. Даже представлять её нет никакой нужды, ибо это была действительно просто самая обычная маленькая девочка. Посмотрите вокруг — таких много. Однажды, когда она, эта девочка, сидела дома и готовилась к занятиям по математической физике в институте (эта маленькая девочка уже, оказывается, училась в институте), как вдруг в дверь кто-то позвонил. «Интересно, — подумала девочка, — говорила ли мама, чтобы я никому не открывала дверь?» Не вспомнив никаких указаний мамы насчёт двери, девочка оставила конспекты и пошла открывать дверь. На пороге стояли два человека. Два самых обычных человека, если не считать того, что они были полностью зелёными. Других странностей в их облике, кажется, не было. Не здороваясь, что было весьма невежливо с его стороны, один из этих незнакомцев сказал:

— На самом деле ты не обычная девочка. Ты — маленький зелёный человечек.

После этого эти люди развернулись и ушли, оставив нашу героиню в полном замешательстве. Поразмыслив немного, девочка пришла к выводу, что всё-таки никакой она не зелёный человечек. Но и считать себя обычной девочкой после такого было бы сложно. Скорее всего, она просто странная девочка. Ей захотелось поделиться с кем-то своими странными мыслями, и тогда она позвонила в квартиру напротив.

В той квартире жил один мальчик. С ним с детства происходили разные штуки обычно неприятного характера. Если он подходил к электробытовому прибору, тот обычно вскорости перегорал. Если мальчик брал в руки видеокассету, запись на ней стиралась. Компьютеры в его присутствии отказывались работать. А если он как-то по-особенному смотрел на других людей, те в лучшем случае заболевали простудой, начинали мучаться ночными кошмарами или теряли кошелёк, в худшем — узнавали, что им изменяет жена, их увольняли с работы, или у них в квартире лопались канализационные трубы. Поначалу, когда он был совсем маленьким, мальчик считал эти происшествия всего лишь совпадениями. Но одна из его соседок с первого этажа рассказывала всем по секрету, что мальчик происходит из одной древней семьи колдунов родом из Гипаты и что у него поэтому дурной глаз. Потом она, эта соседка, начала непрерывно болеть и, хотя мальчик всегда вежливо с ней здоровался, умерла. Вскоре после похорон мальчик случайно подслушал чужой разговор на лавочке у подъезда, так он узнал свежие сплетни, новости политики и о том, что у него дурной глаз. С тех пор он старался никуда не ходить и ни на кого не смотреть. И друзей у него тоже не было.

Поэтому, когда кто-то позвонил ему в дверь, он сперва подумал, что ослышался. Звонок повторился. Тогда он удивился. Подойдя к двери, он спросил глухим голосом:

— Кто там?

Девочка представилась. Мальчик понятия не имел, кто это такой, однако он отворил ей, предварительно надев на голову непрозрачный бумажный пакет. Увидев его в таком виде, девочка начисто забыла, что хотела рассказать и о чём хотела спросить.

— Что это у тебя на голове? — спросила она.

— Бумажный пакет, — ответил он.

— Да, действительно, — она кивнула. — А зачем он?

— У меня дурной глаз, — пояснил он. — Я приношу несчастья.

Девочка минуту подумала. Мальчик молчал.

— А можно я посмотрю на твой глаз? — попросила она.

— Нельзя, — ответил он и вздохнул.

— Ну пожалуйста! Чуть-чуть, можно?

Мальчик ещё раз вздохнул. И снял с головы пакет, ведь на самом деле он очень хотел посмотреть на девочку, что осмелилась прийти к нему в гости. И у которой был такой приятный голос. И он увидел личико в веснушках, глаза цвета морской волны и подбородок с ямочкой. Девочка просияла. Она, в свою очередь, увидела бледное осунувшееся лицо и два самых обыкновенных глаза. Карего цвета. И длинные изогнутые ресницы.

— Ты уверен, что у тебя дурной глаз? — спросила она, наконец перестав улыбаться. — Я ничего плохого не вижу.

— Не знаю, — ответил мальчик. Ему очень захотелось увидеть её улыбку ещё раз.

* * *

Когда они немного подросли, мальчик и девочка поженились. Недавно я видел их на улице на прогулке. У него на голове, как обычно, был непрозрачный бумажный пакет. Как говорят, его глаза стали совсем губительными, что ни взгляд — так авария, развод или стихийное бедствие. А она… она действительно оказалась маленьким зелёным человечком женского пола. Они медленно шли по улице, держась за руки, а я наблюдал за ними издалека и гадал, какие у них будут дети. Впрочем, это их дело. Мальчик с дурным глазом и зелёный человечек…

Соседи считают их совсем сумасшедшими.

24 июня 2004 г.

## Завтра

Программист Иван Сеножкин сидел на работе и, вместо того, чтобы работать, смотрел в окно. В окне было видно, как с моря на город наползает молочно-белый туман. Зрелище было такое, словно на берегу кто-то зажёг большой костёр, замыслив задымить все улицы и проспекты. Возможно, затем, чтобы выкурить из города всех его обитателей.

Иван бросил взгляд на экран монитора. Там его ждала недоделанная программа, но от каждой её строки на Ивана веяло такой тоской, что у него даже защемило в груди. Сотрудники громко спорили о политике, да так яростно, словно от их мнения что-то могло зависеть. Иван снова поглядел в окно. Обычный апрельский день.

«Время пришло», — подумал Иван.

* * *

Когда он шёл домой, спустя несколько часов, от тумана остались одни воспоминания. Солнце светило ласково и, как показалось Ивану, немного печально. Навстречу ему прошествовал нетрезвый мужичок, сосредоточивший все свои силы на то, чтобы не упасть.

У подъезда на скамье сидел серый кот и старательно вылизывал лапу.

— Кис! — сказал ему Иван.

Кот посмотрел на него умными, но равнодушными глазами и отвернулся.

«Время пришло», — ещё раз подумал Иван.

У двери квартиры семьи Сеножкиных он столкнулся с соседом, которого звали Моисей Мстиславович. Он был бородат и немножко безумен. Моисей Мстиславович кивнул и, улыбаясь ласково и в то же время тревожаще, спросил:

— Милостивый сударь, Иван Иванович, поведайте мне, доколе-с?

— Скоро, — ответил Иван.

* * *

Дома всё было как обычно. Жена Ивана (у которой было необычное для современного слуха имя — Василиса) сидела за компьютером и играла по сети в ролевую игру. Она так увлеклась, что не заметила прихода мужа. Он видел лишь её спину да голову, похожую на созревший цветок одуванчика. Ивану захотелось подойди к ней, погладить её кудри, вдохнуть её запах, такой знакомый и родной.

— Привет, Вася! — сказал он наконец.

— Ой, привет! — радостно воскликнула она, на мгновение повернув к нему личико. — Я тут совсем заигралась. Только что получила тридцать второй уровень!

— Молодец! — улыбнулся он.

— Есть будешь? — спросила Василиса.

— Нет, спасибо, чуть позже.

Она, не расслышав, сказала:

— Подожди немного, я сделаю налёт на амазонок и сварю суп. Вот, посмотри, какой я нашла топор, «клюв ворона» называется! Стоит пятьдесят платиновых монет!

Он не ответил. Вместо этого он подошёл к книжному шкафу и достал из него школьный географический атлас, а из стола — линейку, чистый лист бумаги и карандаш. Атлас был старый, в нём наличествовали страны, давным-давно канувшие в прошлое. Но сейчас это было неважно.

Иван положил атлас на стол, раскрыв на странице, где были изображены полушария Земли.

— Какие у тебя новости? — спросила Василиса; на экране компьютера в это время происходило массовое истребление амазонок посредством магических заклинаний.

— Не очень хорошие, — пробормотал он, но Вася опять его не услышала.

Прошло полчаса. Поверхность полушарий стала покрыта россыпью каких-то непонятных значков. Иван отложил линейку и спросил у жены:

— Вася, как пишется слово «ультиматум»?

— Через «и», — рассмеялась Василиса. — Точно тебе говорю. Есть игра такая — «Ультима». Проверочное слово.

— Спасибо.

Василиса, уже успевшая учинить разгром и в лагере орков, нашла в себе силы оторваться от компьютерного мира, подошла к мужу и обняла его за плечи.

— Представляешь, Квид уже шестьдесят шестого уровня, я так его никогда не догоню! — пожаловалась она. — Что это ты пишешь?

— План вторжения на землю, — признался он ей. — Время пришло. Так не может больше продолжаться.

— И когда же будет вторжение?

— Завтра. Восемь боевых космических кораблей, которые здесь называют летающими тарелками, на одно полушарие, и восемь — на другое. Всё произойдёт очень быстро. И всё на самом деле очень просто.

Она нахмурила брови. А потом спросила:

— А Аркониду вы завоёвывать не будете?

Арконида — так называлась игра, в которую она играла, виртуальная страна, населённая троллями, орками, амазонками и прочими чудовищами, а также игроками-людьми, желающими скрыться от реальности в иллюзорном мире.

— Нет, — слегка улыбнувшись, ответил он.

— Спасибо! — она звонко чмокнула его в щёку.

Через минуту кровь на экране полилась вновь. Василиса разила враждебных существ налево и направо, не забывая при этом обыскивать их трупы.

Иван аккуратно сложил карту и лёг на диван. Перед завтрашним днём нужно было хорошенько выспаться.

11 апреля 2007 г.

## Справедливость

В кабинете президента компании был полумрак. Перед длинным столом стоял понурившийся Сашка Фромов. За столом, напротив Сашки, в огромном кожаном кресле развалился сам президент, господин Скурнов. Он смотрел на Сашку с презрением и скукой. На столе искусственной позолотой блестели всяческие безделушки, предназначенные лишь для того, чтобы бессмысленно существовать в кабинете какого-нибудь большого начальника — бьющиеся друг о друга металлические шарики, вращающиеся в разных плоскостях обручи. «Интересно, смотрит ли он на меня или куда-то в сторону?» — подумал Сашка. Сам он не смел поднять глаз.

— Как же Вы так могли опозорить нашу компанию? — вдруг произнёс Скурнов. — У Вас, похоже, совсем нет совести …

Сашка побледнел, как смерть. Ему всё стало ясно. Во всех финансовых махинациях обвинят его. Хотя он всего лишь выполнял устные распоряжения главного экономического советника компании Шнайдера, а тот, конечно же, действовал по приказу самого Скурнова. Теперь, по всей видимости, какой-нибудь дотошный ревизор что-то раскопал… Если бы Сашка посмотрел сейчас в лицо Скурнова, то увидел бы, что тот ухмыльнулся.

— Но как же… — пробормотал он, но его, похоже даже не услышали.

Металлические шарики бились друг о друга. В углу кабинета мерно тикали огромные часы. Сашка посмотрел туда и содрогнулся: часовые гири ему вдруг представились в виде повешенных людей. Часовой механизм работал за счёт мертвецов. «Мне это кажется», — подумал Сашка, и видение мгновенно рассеялось.

Скурнов зевнул.

«Похоже, справедливость в этом мире умерла», — подумал Сашка.

И тут словно произошло чудо. Господин Скурнов словно бы прочитал его мысли.

— Глупец, справедливости в этом мире не было, нет и не будет! — отчеканил он, самодовольно улыбаясь, словно подводя итог.

О чём он думал в этот момент, этот Скурнов? О том, что такие ничтожные люди, как Сашка, ему до смерти надоели. Люди, которые ничего не могут добиться в этой жизни, у которых вместо мозгов какое-то ни к чему не пригодное дерьмо, вместо решительности и напора — слабость и беспомощность, вместо точных целей и задач — абсурдные мечтания и вера в какие-то идиотские идеалы. Бедный Сашка же думал о том, что всё кончено: он теряет работу, стабильный доход, купленную в кредит квартиру, честное имя, возможно, даже свободу, жену и детей.

Скурнов поднялся из кресла, делая вид, что не замечает бывшего сотрудника его компании — аудиенция была закончена. Сашка попятился к двери, в глазах у него почернело.

— До свидания, — еле слышно прошептал он.

И в это же мгновение из груди Скурнова вырвался сноп пламени, выворачивая рёбра наружу, чёрная кровь, вскипая, хлынула наружу. Сашка не смог сдержать испуганного крика, который, впрочем, получился довольно слабым. Огненный клинок тем временем рассёк грузную тушу Скурнова, окутанные горелым смрадом куски мяса пали наземь, и теперь стало видно высокого незнакомца, неведомо каким образом оказавшегося вдруг в комнате. Его фигура была окружена призрачным, неестественным сиянием, и нельзя было разглядеть, мужчина это или женщина. Незнакомец плавным движением убрал огненный меч куда-то в складки своей одежды, внутрь себя, и произнёс:

— Справедливость — это я.

Сашка не мог унять дрожь в ногах. Он думал только об одном — как бы поскорее убежать, умчаться отсюда, не оглядываясь. Незнакомец словно бы прыжком уменьшил расстояние между собой и дрожавшим Сашкой, причём непохоже было, что он передвигался при помощи ног. Сердце Сашки затрепыхалось в груди, как птица в клетке. Неужели и его здесь и сейчас ждёт безжалостная смерть? Но этого не произошло. Он всего лишь вновь услышал голос незнакомца, голос, пробирающий до глубины костей, ужасающий и прекрасный одновременно:

— Пять тысяч лет я отсутствовал в этом мире. И мир успел обратиться в клоаку скверны. Смертный, поведай всем, что Дикайон, демон справедливости, вернулся!

Это было последнее, что запомнил Сашка, перед тем, как упасть в обморок.

* * *

В течение нескольких часов по всем континентам и странам, прокатилась волна жестоких до бесчеловечности и непонятных, странных убийств. Погибали политические и общественные деятели, военные, адвокаты, служащие различных уровней, журналисты и промышленники. Впрочем, обычные люди, обыватели тоже не знали пощады. Перед демоном справедливости, вырвавшимся неизвестно откуда на волю, все были равны. И за эти несколько часов население земли сократилось больше, чем втрое…

> Denn wenn die Gerechtigkeit untergeht, so hat es keinen Werth mehr, daß Menschen auf Erden leben. (Когда справедливость исчезает, то не остаётся ничего, что могло бы придать ценности жизни людей. Иммануил Кант.)

28 октября 2008 г.

## Кризис

В здании прозвенел резкий, требовательный звонок, от которого Тур Андерсон пробудился ото сна. За стенкой, в коридоре, раздавались торопливые шаги студиозусов, опоздавших на первую лекцию. Где-то вдалеке звучали удары колокола с башни муниципального совета. В городе Гифе начинался новый день. Вернее, он уже начался. Профессор Андерсон, доктор философии, декан кафедры математической механики, член-корреспондент нескольких научных обществ, только сейчас проснулся, но продолжал лежать неподвижно, словно отказываясь принять новый день за действительность. Голубые глаза профессора, мудрые и печальные, смотрели в маленький прямоугольник окна, сквозь пыльное стекло которого пробивались лучи солнца. На лице профессора читалась усталость и затаённая печаль. Можно было подумать, что Андерсону было лет за восемьдесят, однако, это был мужчина в самом расцвете сил — ему недавно стукнуло сорок. Что же было причиной его тоски? Может быть, его широкая душа требовала чего-то большего, чего-то, что не могло вместиться в этой крошечной каморке под лестницей, где сейчас ему поневоле приходилось коротать одинокие ночи?

Тур поднялся и сел на кровати, поставив ступни на цементный пол, покрытый облезлым ковриком, который был похож на раздавленного под пневматическим прессом зверька. Широкие плечи профессора, мускулистая спина свидетельствовали о его большой физической силе. Впрочем, в последнее время профессор начал немного оплывать и тучнеть, что, конечно, не могло добавить ему положительных эмоций. Может быть, в этом крылась его печаль?

«Что ж, пора», — подумал Андерсон. В два счёта он оделся, умылся под старым ржавым умывальником, тот, по-видимому, был недоволен, что его используют, и плевался водой в разные стороны. Переложив со стула стопку журналов по математической механике на подоконник (отчего в комнате стало темнее), профессор уселся за крошечный стол. На столе красовалась чугунная сковородка с остатками вчерашней яичницы. Хотя аппетит отсутствовал, он стоически позавтракал, потом подогрел на электрической печке чайник и выпил горячего чаю. На душе Андерсона несколько потеплело. Потом он достал из шкафа бутылку водки, налил себе стопочку и опрокинул её внутрь. На душе потеплело ещё больше.

По расписанию у профессора сегодня была лекция, но он безответственно отнёсся к своим обязанностям, решив пропустить её — вряд ли студиозусы очень уж расстроятся от этого. И бриться он тоже не стал, хотя на подбородке и скулах уже выступила светлая щетина, она была не так заметна, как если бы профессор был, к примеру, брюнетом.

Итак, облачившись в модный тёмно-синий плащ, Андерсон взял портфель и покинул здание Университета, по дороге поздоровавшись со швейцаром, который предусмотрительно открыл перед ним дверь. У швейцара была подобострастная улыбка, от которой профессору стало неуютно.

На улице были лужи, слякоть и прохладный ветер. Андерсон отправился в библиотеку, его там ожидал новый журнал по физике. Прохожих было немного, некоторые узнавали профессора и уважительно приветствовали его. Андерсон рассеянно отвечал на приветствия, даже не вглядываясь во встречные лица. Низкое солнце то и дело пряталось за облаками, роняя на земную поверхность тень.

В библиотеке было прохладно, но уютно. Пахло старыми книгами, канцелярским клеем и чернилами. Андерсон скромно приблизился к стойке и кашлянул. Милая девушка, заполнявшая что-то в пухлой тетради, подняла голову и, увидев профессора, улыбнулась.

— Тур Иванович, здравствуйте! — у неё был приятный, мелодичный голос. И не менее приятная улыбка, что в очередной раз отметил профессор про себя.

— Доброе утро, Вера, — тихо произнёс Андерсон. — Как поживаете?

— Да всё по-старому, Тур Иванович, — прощебетала девушка. — Вот Ваш пакет, распишитесь, пожалуйста!

«Она так жизнерадостна», — подумал Андерсон. Но на этом, как и всегда, их общение с девушкой оканчивалось. Она углублялась в свои библиотечные дела, профессор некоторое время сидел за одним из свободных столов, просматривая полученную корреспонденцию, потом прощался и уходил прочь. Но на этот раз привычное течение вещей несколько изменилось.

— Тур Иванович, доброе утро! — прозвучал у него над ухом голос. От неожиданности у профессора упали с носа очки.

— Митя, ну что ты, в самом деле, — оглянувшись, прошипел Андерсон. Это был его старый друг, Митя Полемиков. Он был младше профессора, работал в местной типографии корректором, и познакомились они друг с другом давным-давно и при весьма примечательных обстоятельствах, о которых мы сейчас не будем распространяться.

Андерсон пожал другу руку, испачканную в типографской краске. Митя не занимался непосредственно печатью газеты, однако регулярно умудрялся испачкаться, а однажды на него чуть не упал печатный станок, вернее, часть станка. Репутацией Митя был не славен — его считали чудаком. Он любил спорить, причём, казалось, всё было против его мнения, а аргументы его — слабы и бестолковы, и вдруг оказывалось, что он совершенно прав. Может быть, его поэтому ещё и не любили, а несколько раз даже чуть не избили, и если бы не вмешательство самого Андерсона — дело могло оказаться плачевно. Втайне Митя мечтал стать журналистом, пусть не мирового уровня, но достаточно известным. Для этого Митя, во-первых, придумал себе звучный псевдоним — «Вальдемар По», в во-вторых, ещё с подросткового возраста вёл обширнейшую картотеку, в которой собирал самую различную информацию на всех более-менее видных жителей города. Кто с кем судился, кто продал ту или иную недвижимость, кто берёт взятки и в каких количествах, кто изменяет жене или был замечен в других порочащих связях — всё накапливалось в записях Полемикова. «Когда-нибудь, когда я стану знаменитым журналистом, — делился с другом своим сокровенным Митя, — всё это мне очень пригодится. И я, быть может, даже напишу книгу…» Но все эти планы пока были в необозримом будущем.

— Итак, Тур Иванович, сегодня опять пропускаешь лекцию? — промурлыкал Митя, опускаясь на стул напротив профессора. Насколько Андерсон был коренаст и крепок, настолько Митя был тощ и хрупок. И если Андерсон печалился каким-то своим удручающим мыслям, то Митя был весел и беззаботен. Впрочем, так бывало не всегда.

— На то есть причины, Митя, — ответил Андерсон.

Он оглянулся. В библиотеке было пустынно. Вера всё так же переписывала что-то из одной книги в другую, от усердия она даже высунула кончик розового языка. В углу же сидел некий бородатый господин в сером твидовом костюме. Перед ним на столе лежал пухлый том, раскрытый примерно посередине. Уловив чужой взгляд, бородач сердито посмотрел на профессора и что-то пробормотал себе под нос.

— Идём отсюда, — Андерсон встал. — Верочка, мы уходим, до свидания!

Они перешли дорогу, пропустив заляпанный автомобиль и очутились в парке. Грязные жёлтые листья покрывали землю.

— А ты-то почему не на работе, Митя?

— Почему же не на работе? У нас в типографии курьер заболел, меня попросили отнести в библиотеку свежую периодику, — с улыбкой ответил Митя.

«Полжизни уже прожил, а его посылают, словно мальчишку, с поручениями», — грустно подумал Андерсон.

— Чего хмуришься, Тур Иванович? — поинтересовался Митя в свою очередь.

Профессор покосился на какого-то подозрительного типа на лавочке и ничего не ответил. Они вышли из парка, миновали перекрёсток и вскоре очутились перед вывеской «Чайная».

— Давай попьём чаю, Митя, — предложил Андерсон.

— А я знал, что мы сюда направляемся, Тур Иванович, — всё так же жизнерадостно отозвался Митя.

«Я несколько минут сам не ведал, куда меня несут ноги, а ты уже всё знаешь», — почему-то раздражение овладело профессором, но виду он, конечно, не подал. Верно, погода была виной его раздражительности.

В чайной было темно, чуть ли не на ощупь они выбрали себе столик, но, когда электрическая лампа на нём загорелась и осветила всё вокруг, стало видно, как тут неплохо. Молчаливый и мрачный Шуй-ван, хозяин заведения, безмолвно поставил перед ними свежезаваренный чайник, чистые чашки, блюдца и также безмолвно исчез, словно растворился где-то в темноте. Профессор огляделся. Судя по тому, что лампа горела только на их столике, в помещении, кроме них, больше посетителей не было. Этот факт его весьма приободрил. Он потёр руки, взялся за чайник и разлил чай по чашкам.

— Что нового в мире, Митя?

— Да что нового, Тур Иванович — экономический кризис…

И на этих словах Мити лампа на столе между ними мигнула и погасла. Профессор ругнулся. Окна в чайной были маленькие и к тому же выходили на запад — так что толку от них было мало. И вдруг из темноты появился огонёк — то был Шуй-ван со свечой. Свеча плавала в чашке с водой, чашка стояла на плоской, словно доска, ладони хозяина.

— Электличество нет, — сказал Шуй-ван, оставил им свечу и снова испарился.

— Я же говорю: кризис, — Митя отпил из чашки.

— Митя… — прошептал Андерсон, наклоняясь вперёд, — ты знаешь, на самом деле это не кризис…

— А что же? — Митя тоже перешёл на шёпот. — Масонский заговор?

— Ш-ш-ш! — предупреждающе прошипел Андерсон, ему померещились чьи-то шаги, но то, видно, китаец пытался заняться своими делами.

— Вторжение инопланетного разума? — Митя сделал новое предположение.

Профессор почему-то оскорбился.

— Сам ты инопланетный разум, Митя!

Митя захихикал. В его зрачках отражалось пламя свечи.

— Не время смеяться, Митя, — голос Андерсона был серьёзен. — Это не кризис… это… крысис.

— Это когда много крыс? Так плохо, что крысы бегут с корабля?

Андерсон опять зашипел.

— Я не шучу, Митя. Ты обратил внимание на пару у ворот парка?

— Нет… хотя… какие-то мерзкие рожи у них были.

— Крысиные.

Митя замолчал.

— Понимаешь, Митя, — профессор одним глотком осушил чашку, — крысы — сейчас этот биологический вид в стадии расцвета. Они нас обгоняют. Их больше, чем нас, вдвое!

— И что? — осторожно спросил Митя.

— Их больше, чем нас, они живут рядом с нами, они…

— Что?!

— Они переодеваются в нас, людей, и живут среди нас! При этом, понятное дело, ведут свою крысиную политику. Выживая нас, людей, с земли. Вот это и называется крысис.

— А человеки и не понимают, почему вокруг такие крысиные нравы… — сказал Митя. — И что с этим поделать?

Андерсон развёл руками.

— Надо написать статью в газету… — Митя почесал затылок и задумался. Может быть, пришла пора возродить к жизни «Вальдемара По»?

— А потом что, Митя? Даже если это и станет достоянием гласности, то какие меры должна принять общественность? Крысы хорошо замаскированы под нас, людей. Можно, конечно, применить антропометрические методы, но… нас обвинят в расизме! При такой-то международной обстановке — так нельзя!

— А что мы знаем о крысах? — спросил Митя. — Они всеядны, чрезвычайно живучи…

— Есть один способ. Но жестокий, — произнёс Андерсон. — Недавно в Европе произвели первые опыты по расщеплению ядер урана и плутония. При этом процессе выделяется невероятное количество энергии. Возникает вероятность создания бомбы, взрыв которой будет такой мощности, такой силы, что камня на камне не останется после него.

— И что? — Митя даже привстал от волнения.

— Я закажу для университета десять килограммов плутония, сделаю бомбу — а потом всё взорвём к чёртовой матери!

— Но мы тоже ведь умрём?

— Да, — после некоторой паузы ответил Андерсон. — И мы тоже умрём.

Лампа на столе вспыхнула ярким светом, ослепив собеседников. В немом молчании они допили весь чай, расплатились и вышли на улицу. Мир, дотоле казавшийся просто равнодушным, теперь весь дышал враждебностью. За каждым углом, в каждом незнакомце Мите теперь виделась огромная крыса, ходящая на двух лапах.

— Ну, прощай, Митя, — профессор подал руку.

— Тур Иванович… но они, возможно, после взрыва бомбы выживут, а мы — нет?

— Наше дело всё равно проиграно, — Андерсон вздохнул. — Быть может, и бомбу придумывают тоже они, чтобы ускорить процесс вытеснения одним видом другого. Впрочем, мы сами виноваты…

«Надо написать статью… как можно скорее!» — с этой мыслью Митя повернулся и пошёл домой.

— Митя! — окликнул его Андерсон.

Полемиков обернулся, испуганно улыбнулся и помахал другу рукой.

— Митя! — снова крикнул Андерсон. — Не пиши статью… Я пошутил!

У Мити ноги вросли в землю, он побледнел ещё больше. Неужели?!

— Пошутил я, Митя, — повторил профессор.

— Сволочь ты, Тур Иванович! — разозлился Полемиков. Показав Андерсону костлявый кулак, он бросился прочь. Так они расстались. Профессор поплотнее закутался в плащ, взял портфель под мышку и пошёл в Университет. «Наверное, будет дуться пару недель, — тепло подумал о друге Андерсон. — Может, зря я с ним так…»

А за ним в это время наблюдал полицейский. Злобный горящий взгляд, кривые жёлтые загнутые назад резцы не предвещали ничего хорошего…

13 ноября 2008 г.

## Полёт

Жил да был человек. При рождении ему досталась звучная фамилия Вуж. На третий день жизни ребёнка родители подарили ему имя Марко, что и было записано в документах. Марко Вуж рос, как обычный ребёнок. Питался материнским молоком, спал, пачкал пелёнки, кричал, потому что ему было холодно, кричал, потому что ему снова хотелось есть, кричал просто так. Родители кротко сносили капризы младенца, так как понимали, что некогда сами доставляли некоторые неудобства своим собственным родителям. Едва ему исполнился год, Марко сумел перелезть через перила кроватки и шлёпнулся словно куль на пол. Мать, отвлёкшаяся в это время на кухне, услышала лишь звук падения. Полная прескверных предчувствий, она ринулась к своему малышу и увидела на полу маленькое тельце. Мать схватила своё дитя на руки, и только тут, в материнских объятиях, Марко раскрыл рот и заплакал. Больше он не пытался совершить побег из кроватки. Мало того, когда Марко подрос, оказалось, что он боится высоты.

Соседские дети часто во время игры залазили на старую акацию, росшую во дворе их дома. Марко делал вид, что ему это совсем неинтересно и уходил заниматься чем-нибудь другим, к примеру, пускал в плавание по луже бумажный кораблик, наблюдал за муравьями или читал какой-нибудь детский журнал с картинками. С качелями мальчик тоже не был дружен: его сразу начинало тошнить и под издевательский хохот бессердечных товарищей он отползал в сторону.

Но самым большим кошмаром в его детстве были сны. Сны, которые на первый взгляд не предвещали ничего плохого, но всё заканчивалось примерно одинаково: пол под ним начинал проваливаться, и Марко куда-то падал… Просыпался он с бешено бьющимся сердцем, весь в поту, а порой и с мокрыми штанишками. В семь лет Марко случайно подслушал разговор родителей и понял, что они считают его недоразвитым. Однако постепенно мальчик прекратил мочиться под себя, несмотря на продолжавшиеся ужасные падения по ночам. Он падал в яму, падал с крыши дома, падал из странного летательного аппарата…

В школе Марко учился плохо. Друзей у него не было, девочки над ним подсмеивались. Учитель математики по фамилии Шланг воздевал руки и негодовал из-за непонятливости и безответственности мальчика: «Ты почему не делаешь домашние задания?» Но не мог же Марко сказать, что по вечерам ему совсем не до алгебры, что всё его естество замирает в предчувствии очередного страшного сна? В котором он снова будет лететь куда-то вниз…

Про свою слабость, про свои страхи Марко, понятное дело, никому не рассказывал. Пусть его считают недалёким, тупым, но слабаков, трусов дети не любят ещё больше. Никто из окружения мальчика не боялся высоты.

В 13 лет он увидел такой сон. Высокий-превысокий шпиль, уходящий прямо в небо, тонкий и прямой. А на самой верхушке — он, Марко. Порывы холодного, словно прикосновение смерти, ветра пытаются сбросить его вниз, но мальчику нельзя даже ступить в сторону, потому что он сразу же рухнет с таинственного столба. Как он там оказался, кто построил такое странное сооружение — непонятно. И вдруг неожиданно для самого себя Марко оттолкнулся ногами и прыгнул вперёд. «Зачем я это сделал? — ужаснулся он про себя. — Я же сейчас расшибусь в лепёшку?» Но какая-то часть его сознания говорила ему, что он поступил правильно. И полетел Марко не вниз, а вперёд, а потом вверх, и в сторону! Он научился летать. Страх падения во сне пропал, словно его и не было.

Теперь Марко летал во сне, летал почти каждую ночь. Кошмар превратился в праздник. Летать было легко и радостно. Стоило только разбежаться да оттолкнуться посильнее! И, как это не странно, изменения в мире грёз привели к изменениям в мире реальности. Первым что-то необычное почувствовали одноклассники — постепенно Марко перестал был объектом для подшучиваний. Потом настал черёд удивляться учителю математики. Господин Шланг никак не мог понять, как лентяй и бездарь Вуж оказался в рядах лучших учеников класса. Впрочем, самым лучшим Марко так и не стал, быть может, это было ему совсем не нужно. У него были сны, у него были восхитительные полёты — что ещё надобно для счастья? Он летал по городу, гулял по крышам самых высотных строений, смотрел на землю с такой высоты, где в воздухе почти отсутствовал кислород…

Марко закончил школу и без особых проблем поступил в Университет. Но теперь он всё чаще просыпался в слезах. Он не хотел расставаться с тем удивительным миром, где обладал столь головокружительные возможности. Где не нужно было ходить на скучные лекции, думать о будущей работе, строить жизненные планы… И к его огромному сожалению полётов во сне становилось всё меньше. Всё чаще по ночам не было ни полётов, ни сновидений, одна чёрная пустота. Снова в его душе поселился липкий ужас. Страх лишиться способности летать.

Сны… теперь они были блёклыми, пустыми. Порой их вообще не было. Вечером Марко опускал голову на подушку, закрывал глаза, и через мгновение звенел утренний будильник, и опять нужно было умываться, завтракать и идти в Университет.

Вместе с ним училась девушка, которую звали Аврора. Судьба распорядилась так, что свой первый сексуальный опыт Марко получил именно с ней. В момент экстаза ему показалось, что он снова летит, словно во сне, но через минуту он понял, что ошибся. Когда вспотевшее тело Авроры отодвинулось от него, он почувствовал в душе опустошение, даже боль, будто ему оборвали последние перья с невидимых крыльев.

С того дня полёты во сне прекратились. Марко всеми силами пытался возобновить чудесные сновидения, рассматривал на ночь фотографии облаков, пытался представить себе, что снова летит, но все его попытки были тщетными. Если же рядом была Аврора, попыток вовсе не было. Но Марко не сдавался. Он побывал у психиатра, у парапсихолога, у экстрасенса, у народной целительницы, но ни один из них не смог помочь его горю. Он употреблял на ночь спиртное, попробовал ЛСД, кокаин… не то, не то!

Следующие несколько лет пролетели словно в пьяном угаре. Как-то незаметно для самого себя Марко Вуж женился, стал бакалавром, магистром, начал работать экономистом в одной компании. И когда у него за плечами уже было три десятка прожитых годов, ему наконец привиделся сон. Перед ним был некто в чёрном плаще, капюшон не давал разглядеть лица незнакомца. Марко испугался. Он оттолкнулся, чтобы взлететь, но ноги намертво прилипли к земле. Человек же в чёрном плаще вытянул вперёд руку, наставил на Марко костлявый палец и прошептал:

— Если взлетишь — умрёшь…

Марко, объятый паникой, рванулся ещё раз, и, кажется, ему удалось не немного подпрыгнуть… и будто серебряная игла воткнулась ему в сердце.

В эту ночь он пережил сердечный приступ. Аврора вовремя вызвала скорую помощь. Врачи посоветовали ему меньше волноваться и воздерживаться от спиртного.

— Ты когда-нибудь летала во сне? — спросил Марко у жены, когда они оказались наедине.

— Не помню, — ответила она и прижалась к его груди.

Марко оставил свои бесплодные попытки вернуться к полётам во снах.

Прошло ещё несколько лет. Они с Авророй переехали в новый, престижный район, у них родился ребёнок. Сновидений не было. Ни одного.

Одной ночью Марко Вуж проснулся оттого, что ему было нечем дышать. Стараясь не разбудить жену, он вышел на кухню. Плитка приятно холодила его ступни. За окном на небе в окружении свиты звёзд сияла луна. Марко открыл окно. Воздух ворвался внутрь, словно давно ждал его снаружи.

— Я лечу! — закричал Марко.

И действительно, его тело опять, как в славном прошлом, парило в воздухе. Марко легко взмахнул руками и вылетел из окна. Душа его пела. От нахлынувшего счастья из его глаз брызнули слёзы. Он взмывал всё выше и выше, навстречу луне…

А где-то далеко внизу на кровати осталось постепенно остывающее тело человека, которого некогда звали Марко Вуж. Потом это тело положат в деревянный ящик и предадут земле. Аврора, наверное, будет плакать. Но этого Марко не увидит. Всё быстрее и быстрее он, рассекая космическое пространство, летел прочь…

25 декабря 2008 г.

## Встреча

Мы встречаемся каждый год в первую субботу июля. Конечно, ежегодно собраться на этом мероприятии, чтобы посвятить старым друзьям весь день, не получается. Работа, семья, какие-то неотложные дела, возникающие в самый неподходящий момент. Но теперь, примерно за месяц до срока, со мной связался Степан Антонович.

— Привет, — раздался в телефонной трубке его осторожный голос.

— Здравствуйте, Степан Антонович! — я мысленно пожал ему руку. — Ты уже в городе?

— Да, вчера. Послал всех к чёрту и приехал. Я вот звоню, хотел уточнить, когда мы встречаемся?

Он опять всё забыл.

— В первую субботу июля. В шесть часов вечера. На старом месте.

— Ага. Ясно. Я недавно разговаривал с Лёшей, он тоже будет.

— Да, я знаю. Алексей говорил, что Болик тоже будет.

— Ты не знаешь, а Юра… — начал Степан Антонович, но я перебил его:

— К Юрию Матвеевичу я заявлюсь на днях. Надеюсь, он сможет выделить себе выходной.

Месяц пролетел незаметно. Мы ещё несколько раз говорили по телефону, уточняли, кто что должен купить, заодно время встречи перенесли на пять часов вечера. Место встречи оставили неизменным.

Дни пролетели вереницей, и настала первая июльская суббота. Когда я увидел Степана Антоновича, выходящего из автомобиля, я понял, что мы давно не виделись. Слишком давно. Он погрузнел, его облик стал по-настоящему солидным, волосы явно поредели, а глаза совсем выцвели. Я направился к нему, мы пожали друг другу руки, уже по-настоящему.

— Ты всё такой же, — сказал Степан Антонович после приветствия, хотя я знал, что это неправда. Время меняет всех.

Было жарко. Степан Антонович снял пиджак, бросил его на заднее сидение машины и посмотрел на часы.

— Лёша опаздывает. А Юре ты напомнил?

— Да, Юрий Матвеевич сказал, что будет, только немного задержится. У него какие-то дела.

Из-за угла здания показались две фигуры, большая и маленькая. Эта парочка направилась прямо к нам, и вскоре мы начали обмениваться радостными приветствиями.

— Привет, Лёша!

— Болик, здравствуй!

— Стёпа, сколько лет, сколько зим!

Болик тряс нам руки, радостно смеялся и подпрыгивал на месте, словно козлик. И на свои годы он явно не выглядел. Он был в майке и шортах. А вот Алексей стал ещё суровее и мрачнее. Даже когда он улыбался, в улыбке его была печаль. Он был гладко выбрит, а его широкие плечи и спортивная фигура могли ввести в заблуждение, вздумай кто угадывать его профессию.

Меня оставили сторожить машину, а Лёша, Болик и Степан Антонович скрылись в глубинах магазина. Вскоре они вернулись с набитыми битком пакетами. Мы погрузили их в багажник и сели в машину сами, Лёша с Боликом на заднее сидение, я — рядом с нашим водителем, уважаемым Степаном Антоновичем. Внутри было ещё жарче, словно на сковородке. Степан Антонович завёл двигатель, и мы тронулись в путь.

Прибыв на старое место, мы с радостью убедились, что никого, кроме нас, здесь нет, и никто не нарушит наше одиночество, как уже бывало не раз. Мы вытащили из машины сумки, вещи и пакеты, Болик побежал разыскивать сухие ветки для костра, за ним отправился Степан Антонович, прихватив топорик. Лёша же достал шампуры и стал нанизывать мясо. Я молчаливо присоединился к нему.

Раньше мясо для шашлыка, маринад готовил Болик или сам Лёша, но однажды им это надоело, и после их категорического отказа нам приходилось покупать уже маринованное мясо в супермаркете.

— Ну, как дела? Рассказывай, — сказал Алексей.

— Суета сует, — ответил я.

Похвастаться мне было нечем. Алексей это понял и надоедать расспросами мне не стал. Вскоре вернулись Болик со Стёпой. Болик, размахивая топориком, тащил громадную ветку, а Степан Антонович нёс целую охапку дров. Видно было, что он давно не занимался физическим трудом, но на лице его была написана гордость от хорошо выполненной работы.

Болик схватил спички, и вскоре на морском берегу заполыхал костёр. Степан Антонович достал из машины портфель, а из него — бутылку коньяка.

— Погодите, давайте подождём Юру, — напомнил Алексей.

— Да вот он, кажется, и едет.

Мы услышали шум мотороллера. Это и в самом деле был Юрий Матвеевич. Он затормозил, подняв кучу песка, прислонил мотороллер к засохшему дереву и начал обнимать всех нас по очереди. В глазах его заблестели слёзы.

— Я уже не думал, что ещё раз всех вас увижу, — сказал он.

Степан Антонович открыл бутылку, а Лёша начал раздавать всем пластиковые стаканчики.

— Ты так и не пьёшь? — спросил он у меня.

— Нет.

— Может, капельку?

— Нет, — опять отказался я. — Ты же помнишь, что было в прошлый раз…

— Да, ты знатно тогда проблевался, — Степан Антонович захихикал.

Болик, хотя его в тот раз и не было с нами, тоже засмеялся, такой уж лёгкий и весёлый был у него характер. Я разыскал в куче вещей бутылку с питьевой водой и наполнил свой стаканчик. Все выпили.

— А теперь — купаться! — закричал Болик и бросился к морю.

— Погодите, у меня здесь неподалёку дела, — сказал Юрий Матвеевич. Только сейчас стало заметно, что на спине у него висит тяжёлая сумка с инструментами.

— Тебя подвезти на машине? — предложил Степан Антонович.

— Нет, тут совсем рядом. Я туда и обратно, пятнадцать минут.

— Можно, мы с тобой не пойдём? — спросил Степан Антонович.

Он почему-то покраснел. Наверное, вспомнил тот раз, когда у Юры тоже было какая-то небольшая работа в детском пансионате, и мы по своей глупости увязались за ним. Тогда Степан Антонович, находясь под воздействием алкоголя, чуть не подрался с подростком из-за газеты со спортивными результатами. Мне тоже вспоминать тот случай было неловко.

— Нет-нет, это теперь не детский пансионат, — Юрий Матвеевич осклабился. — Всего лишь публичный дом.

Степан Антонович поперхнулся, Лёша улыбнулся.

— Барахлит система видеонаблюдения, — пояснил Юра. — Я быстро, туда и обратно. Может, пригласить сюда три-четыре девушки?

— Не надо! — чуть ли не единогласно воспротивились мы.

— Ну, я туда и обратно, — повторил Юрий Матвеевич ещё раз и ушёл в северо-восточном направлении.

— Идите же купаться! — обиженно прокричал нам Болик.

Мы разделись. Степан Антонович с одобрением посмотрел на широченные плечи Алексея.

— Лёша, ты до сих пор занимаешься плаванием?

— Да, каждые выходные пару километров…

Степан Антонович печально окинул взором свою несколько расплывшуюся фигуру.

У берега вода была совсем тёплой. Окунувшись пару раз, я понял, что никакого удовольствия не испытываю, и повернул к берегу. Костёр весело трещал и сыпал искрами. Степан Антонович вылез из воды, пыхтя, словно тюлень. Он понял всю тщетность своих попыток состязаться в плавании с Алексеем. Однако, он не приуныл, а наоборот, раззадорился, глаза Стёпы радостно блестели. Он вытерся полотенцем, достал из портфеля сигареты и закурил. Я уже потерял счёт, сколько раз Степан Антонович бросал курить. Подул ветерок, и я запоздало подумал о том, что забыл взять полотенце. И тогда я зажёг огонь, который охватил руки, ноги, туловище и голову. За несколько мгновений я высох, и огонь погас. Краем глаза я заметил, что Степан Алексеевич с интересом наблюдает за мной. Конечно, ему хотелось бы знать, как я это делаю, но как я могу объяснить это? Я набросил на плечи рубашку.

— Эй! — раздался чей-то чужой голос.

Мы повернули головы и увидели двух коротко стриженных парней в чёрных футболках. Рядом с ними на песке лежали два велосипеда. Какого чёрта их занесло сюда?

— Да? — спокойно вежливо ответил Степан Антонович.

— Лысый, что был с вами, это Дилан? — нагло спросил один из них. Впрочем, угрожающе они не выглядели.

Наверное, спутали Юрия Матвеевича с кем-то, подумал я. Каково же было моё удивление, когда Степан Антонович рассудительно ответил:

— Я что-то слышал об этом, но точно не знаю. А у вас к нему какое-то дело, ребята?

Парни как-то замялись.

— Мы просто поспорили, Дилан это или нет…

— А вы его подождите и поговорите с ним сами, — миролюбиво предложил Степан Антонович.

Парни переглянулись.

— Нет, мы спешим. Передавайте привет!

Они выкатили велосипеды на дорогу и укатили.

— Юра Продюк, оказывается, валлиец Дилан? — поинтересовался я у Степана Антоновича. — В наших степях-то?

Мой друг напустил загадочный вид. Как обычно, он знал больше, чем рассказывал.

— Да, — кратко ответил он и тут же спросил:

— А что такое «валлиец»?

Болик выскочил из моря, что-то съел, что-то выпил и опять побежал к воде. Уследить за ним было невозможно.

Вскоре Юрий Матвеевич вновь присоединился к нашей компании. Отсутствовал он гораздо больше, чем обещал.

— Юра, тут какие-то юноши спрашивали, не Дилан ли ты… — проронил я.

Юрий Матвеевич словно взорвался.

— Кто это спрашивал? — заорал он. — Где они?

— Уехали по направлению к городу, — ответил Степан Антонович.

Юрий Матвеевич выбежал на дорогу, посмотрел в одну сторону, другую, а потом вернулся к нам. Из воды, привлечённый криками, наконец, вылез Алексей. Его мокрое тело блестело в лучах вечернего летнего солнца. Мы вручили шашлык ему и Юре.

Юрий Матвеевич в один присест умял свою порцию и, видимо, успокоился.

— Так ты на самом деле Дилан? — вернулся я к этому вопросу.

— В некоторых кругах меня знают под этим именем, — мрачно ответил Юра.

— Впервые слышу.

Алексей с аппетитом поглощал шашлык и, видимо, не совсем понимал, о чём речь.

— У моего деда была такая фамилия, — счёл нужным пояснить Юра.

Он разоблачился и с громким хохотом бросился в море, подняв кучу брызг.

— А я в туалете повесил карту мира, — сказал Алексей. — Теперь срать не скучно и познавательно.

— Ага, — сказал Степан Антонович. — Пальчиком водишь и вроде как путешествуешь…

Нижний край солнца коснулся водной глади. В кустах кузнечики стрекотали всё громче и громче. Степан Антонович разлил остатки коньяка по стаканчикам.

Алексей выпил и спрятал стакан в пакет для мусора.

Мы молчали, каждый думал о чём-то о своём. И нарушать эту тишину не хотелось. Мы смотрели на море, где в тёмных волнах всё ещё плескались Болик и Юра.

— Веселится, как ребёнок, — с улыбкой сказал Алексей, подразумевая Болика.

— Не знаю ни одного человека, более жизнерадостного, чем Болик, — поделился своими наблюдениями Степан Антонович.

— На самом деле дела у него так себе, — сказал Алексей. — Там, где он живёт, чтобы получить более-менее приличную должность, нужно продать душу и выучить адский язык…

До нас донёсся весёлый гогот Юры и детский смех Болика. Алексей поворошил палкой костёр.

— А язык Болику не даётся… — печально закончил Алексей. — Вот и приходится ему с высшим образованием развозить пиццу…

— А я вот думаю, — отозвался Степан Антонович, — раз мы всё же европейская страна, то у нас могли бы ввести такие же льготы для гетеросексуалов…

Тут он замолчал.

Мы доедали шашлык, глядя на лучи заходящего солнца.

Потом мы собрали мусор, окончательно затушили костёр и поехали в город.

На перекрёстке мы расстались.

Болик, стуча копытцами и размахивая хвостом, убежал куда-то на юг.

Алексей Сармат ушёл на север, и дорога, по которой он тяжело ступал, покрывалась толстой коркой льда.

Юрий Матвеевич Продюк (он же Дилан) укатил на мотороллере на восток, и дорогу себе он освещал мощным потоком света, бившего из глазных отверстий на его металлическом лице.

Степан Антонович задержался позже всех. Мы обменялись рукопожатием.

— Был рад всех вас увидеть, — сказал я.

На небе взошла луна. Она осветила перекрёсток, и я увидел, что держу за руку красивую блондинку. Фигура у неё была потрясающая.

— Я тоже, — сказала она и смущённо улыбнулась.

— Прах к праху, — сказал я и тоже улыбнулся.

— Ну, до встречи! — сказала девушка, села в автомобиль и скрылась в западном направлении.

Я немного постоял, а потом расстался со своим телом, которое мгновенно рассыпалось в пыль, и исчез.

9 марта 2010 г.

## Элла

### Глава 1. Андрейка

Красноармеец бежал к нам, его лицо застыло в злом напряжении, ствол винтовки был направлен в сторону нашего «форда». Я вышел из автомобиля, прицелился в бежавшего из двуствольного обреза и выстрелил. Почти одновременно что-то прожужжало рядом с моей головой. Оба мы промахнулись. Красноармеец приближался. Я распахнул кожаную куртку, солнце осветило блестящий круглый бок гранаты. Увидев это, наш противник мгновенно переменил планы и бросился наутёк. Я метнул бомбу ему вслед, но было слишком поздно — взрыв не причинил ему никакого вреда. Из ворот выбежал ещё кто-то, ему навстречу. Я посмотрел на Эллу.

— В машину, — приказала она. — Поедем другой дорогой.

Она круто повернула руль и развернула автомобиль, однако мотор набирал обороты не так быстро. Второй красноармеец настигал нас (первый, стоявший на посту, скрылся в воротах и больше мы его не видели — наверное, побежал за подмогой). Удивляясь, почему наш преследователь не стреляет, расстояние критически сократилось, я прицелился из двустволки ещё раз. Он был совсем юн, быть может, чуть старше меня, а весь вид его излучал какое-то отчаяние.

— Возьмите меня с собой! — жалобно закричал он. — Я тоже против советской власти!

Элла притормозила.

— Отдай карабин, — крикнул я.

Он сунул винтовку мне в руку, кое-как забрался в «форд», и дальше мы поехали уже втроём.

— Как тебя зовут? — спросила Элла, наблюдая за дорогой.

— Андрейка, — ответил он.

— И чем же тебе советская власть не угодила?

Он не ответил и почему-то заплакал.

Через час мы остановились, нужно было охладить проклятый мотор. Погони не было, возможно, нас просто не на чем было преследовать. Уже начинало темнеть.

— Ну что, Андрейка, — сказала вдруг Элла, — хочешь, чтобы мы взяли тебя с собой?

Он кивнул головой, переводя взгляд с неё на меня и обратно. Я занялся машиной.

— Тогда ты должен овладеть мной, — невозмутимо продолжила Элла.

Андрейка опешил.

— Э… э… это как?

— Разве я выразилась непонятно? — усмехнулась Элла. — Или ты не знаешь, что бычки делают с коровами?

Наш незваный попутчик начал краснеть, кровь бросилась ему в голову.

— Это будет твоё испытание. Пройдёшь его — возьмём тебя в сотоварищи. Нет — отправляйся на все четыре стороны.

Я молча уселся под деревом, положив красноармейский карабин себе на колени, а обрез прислонил рядом. Элла, как всегда, была великолепна. Кстати, я обратил внимание, что она остановила автомобиль у самой красивой поляны в пределах видимости — трава на ней была густая и сочная.

— А как же он? — Андрейка показал в мою сторону.

— А он будет смотреть, — с улыбкой молвила Элла.

Он выглядел, как затравленный кролик. Может быть, его смущал наган в кобуре на поясном ремне у Эллы? Мне стало смешно, но всё же я постарался сохранить невозмутимое выражение лица.

— Л-л-ладно, — заикаясь, ответил он.

Я помог ему расстелить на лужайке покрывало и опять сел под дерево, засунув в рот травинку.

— Раздевайся, — сказала Элла, и ослушаться её было невозможно.

Андрейка трясущимися руками начал стаскивать рубаху. У него было худое, тщедушное и бледное тело, покрытое светлыми волосами. На шее у него висел маленький золотой крестик. Я зевнул.

— Всё, всё снимай, скидывай портки, — подгоняла его Элла. Одновременно она за несколько мгновений избавилась от своей кожанки, белья, после чего совершенно нагая улеглась на покрывале. Её божественная красота словно разорвала сумерки. Андрейка, краснея всё больше, продолжал своё разоблачение. Наконец, он тоже предстал в костюме Адама. Детородный орган он почему-то зажал между ног и заодно прикрывал его обеими руками. Выглядел он комично.

— Иди же сюда, — подозвала его Элла.

Мир вокруг нас погружался во мрак. Я прикрыл глаза. Хотелось спать, но я знал, что вскоре мы продолжим наш путь, с этим беспомощным юнцом или же без него. Элла приглушённо рассмеялась. Похоже, она забавлялась от души.

Какие-то странные, посторонние звуки достигли моего сознания. Я открыл глаза и сразу же увидел, несмотря на темноту, три огромных белёсых червя, с пугающей медленностью приближавшихся к нашему лагерю. Они были размером с крупную собаку, их покрытые слизью тела извивались и корчились, а там, где должна быть их голова, я с ужасом увидел два круглых глаза, в которых мне почудился враждебный разум, полный ненависти. Я вскочил. Внезапно черви резко увеличили скорость, спустя пару секунд они были у наших вещей, сложенных в траве. Темнота не позволяла разглядеть, что им там понадобилось. Я попытался выстрелить в ближайшего из них и с проклятием отбросил карабин в сторону — хотя он был заряжен, я это проверил заранее, видимо, механизм был неисправен. Я схватил обрез, выстрел прозвучал словно гром. Элла вскрикнула — она только сейчас заметила мерзких гостей. К сожалению, я снова промахнулся, но зато черви в панике обратились в бегство. Ранее я и не предполагал, что ползающие твари могут передвигаться так стремительно. Не знаю зачем, я бросился за ними. Мне хотелось убить их, растоптать, разорвать, хотя мысли об одном только прикосновении к такой твари заставляли меня содрогнуться от отвращения.

Погоня закончилась у толстого дерева на берегу какого-то озера, чьи воды были темны и пугающи. Черви проскользнули в дыру между корней и скрылись, хотелось бы надеяться, навсегда.

— Проклятье! — выругалась Элла, она непостижимым образом успела оказаться рядом со мной, причём была одета в свою кожанку. Она выстрелила из нагана два раза в нору, а потом неожиданно рассмеялась.

— Это ж надо, — воскликнула она, — а я думала, что в этом мире меня уже ничто не в состоянии испугать!

Она ловким движением вернула оружие в кобуру, а потом посмотрела на меня и задумчиво сказала:

— Похоже, кто-то напустил на нас червей Фухатаха. Что ж вы так нас подводите, Владимир Михайлович, вам ничего поручить нельзя. Задремали вы, что ли? — в голосе её послышалась укоризна.

Я смолчал. На мгновение мне показалось, что глаза Эллы горят словно угли. Она взяла меня под руку, и мы пошли к оставленному автомобилю. Я задумался о том, вскрикнула ли Элла, увидев червей, от испуга или с досады, но так и не пришёл к выводу, как она прервала мои размышления:

— И почините же этот проклятый мотор, раз уж вас на часах оставлять бесполезно.

— Элла, ты же прекрасно знаешь, что я не механик. У меня несколько другие способности.

— Мы уже знакомы с вашими способностями, барон, — спокойно ответила Элла.

— Если я тебе уже совсем без надобности — отпусти меня с миром.

— Не могу, — она уткнулась головой мне в плечо. — И вы кривите душой, Владимир Михайлович. Более всего вы не хотели бы, чтобы я оставила вас. Интересно, как там Андрейка?

— Обделался твой Андрейка, — проворчал я.

Однако, когда мы приблизились к «форду», нас остановил окрик:

— Стой! Кто идёт?

Андрейка забрался в автомобиль и вглядывался в темноту, выставив вперёд дуло карабина.

— Стрелять буду! — предупредил он.

Элла звонко рассмеялась и шагнула из зарослей вперёд. Андрейка шумно выдохнул с облегчением. Мы осмотрели, насколько нам позволила яркая луна, поляну. Слизь, оставленная червями, слегка мерцала в лунном свете. Одеяло, по всей видимости, было испорчено, я оттащил его в сторону и забросил в кусты. Элла тем временем скинула кожанку и штаны — в суматохе она не успела надеть нижнее бельё. Я не стал глазеть и отвернулся. Когда Элла привела свой наряд в надлежащий вид, то сказала:

— Заночуем здесь.

— А я? — жалобно протянул Андрейка; похоже, он забеспокоился.

— А ты… — Элла усмехнулась. — Похоже, не судьба исполнить тебе то, что я предлагала, Андрейка. Но, тем не менее, оставайся с нами.

И уже тише, чтобы Андрейка не слышал, она добавила, обращаясь ко мне:

— Быть может, Владимир, он нам ещё пригодится.

Я выдал юноше одеяло, и вскоре он крепко и безмятежно уснул, словно и не случилось в его жизни ничего необычного. Элла устроилась в автомобиле. Некоторое время я прислушивался к раздававшимся вокруг нас звукам ночного леса, а потом тоже задремал и вскоре погрузился в беспамятный сон.

Утро встретило меня жизнерадостным пением птиц. Андрейка ещё спал, беспокойно ворочаясь, Эллы же не было видно. Минуту я раздумывал, не заняться ли приготовлением завтрака для неё, но при мыслях о возне с плошками мне стало тоскливо. Поэтому я подошёл к спящему Андрейке и несильно пнул его носком ботинка. Он жалобно вскрикнул, но не проснулся. Я повторил приём. Андрейка снова вскрикнул, но перестал сонно сопеть и вскоре поднялся на ноги, помятый и лохматый. Глаза его смотрели настороженно и угрюмо.

— Владимир Михайлович, вы бы занялись двигателем, как обещали, — послышался голос Эллы; она вышла из-за деревьев, как всегда, собранная и подтянутая.

Поворчав немного, я откинул капот автомобиля и начал ковыряться в его внутренностях.

— Давай повторим знакомство, Андрейка, — обратилась тем временем Элла к юноше. — Меня зовут Элла. Мой спутник — Владимир Михайлович Прозоровский, барон…

В её словах явственно слышалась насмешка, но я и ухом не повёл.

— А я — Андрей Кукушкин, — заметно осмелев, представился Андрейка.

К моему удивлению, Элла показала этому дезертиру наши съестные припасы, и он занялся стряпнёй, она же разложила на поляне три винтовки, которые у нас были, пулемёт, патроны и гранаты и произвела учёт нашей огневой мощи.

— Можем взять штурмом какой-нибудь небольшой город, — подвела она итог.

Андрейка поджарил на костре бекон и яичницу, потом, недолго думая, поделил всё на три части.

— Владимир Михайлович не будет завтракать, — заметила Элла, усмехнувшись. — Он у нас хлебом сыт не будет. А я ещё не успела проголодаться.

И она сверкнула глазами из-под прикрытых ресниц. Андрейка в один присест умял все три порции, потом ушёл к озеру мыть посуду. А я никак не мог раскрутить одну гайку, хотя и понятия не имел, смогу ли я таким образом выяснить причину перебоев в работе мотора. Я перепачкался, как кочегар, и был зол, как чёрт.

— Владимир Михайлович, можно я гляну? — попросил меня вернувшийся Андрейка. — У моего батюшки тоже был «форд»…

С облегчением я уступил место самозваному помощнику. Андрейка по просьбе Эллы начал рассказывать о себе. Отец Кукушкина был протоиреем в каком-то городке, причём это был человек начитанный и сведущий в науках. Один из первых в городе он приобрёл автомобиль на бензиновом двигателе, который, впрочем, спустя некоторое время разбил, съехав с обочины. Андрейка, как и его четверо братьев и сестёр, сызмальства был учён грамоте, умел складно читать и писать.

— Лучше бы ты под юбки к девицам лазил, чем книжки из отцовой библиотеки читал, — перебила его Элла. — От книжек одни неприятности, да, Владимир Михайлович?

Я не ответил. Мы уже собрались и тронулись в путь. Я сидел за рулём и вслушивался на удивление ровно работавший мотор. Андрейка, хотя на первый взгляд и показался деревенским простачком, кое-что смыслил в механике, надо было отдать ему должное.

— И как же ты попал в красную армию? — спросила Элла.

Андрейка горестно вздохнул.

— Из-за книжек… Жил у нас на выселках один революционер, всё говорил о светлом будущем, о правде, красоте, свободе и любви…

Элла не удержалась от смешка.

— Батюшка, когда узнал, что я с ним общаюсь, все книжки, которые мне дали почитать, изорвал в клочья и сжёг в камине. А книжки-то были чужие! А меня… — тут голос Андрейки задрожал от старой обиды, — словно малое дитя розгами… При бабах-то! И тогда я убежал из дому.

— Из-за розог-то?

— Из-за идеологических противоречий, — хмуро возразил Андрейка.

— Экий ты колобок. То от дедушки ушёл, то от бабушки… А у красных тебе почему не понравилось? — продолжала допрос Элла.

Андрейка посмотрел в сторону и вздохнул.

— Да нет у них, как оказалось, ни красоты, ни любви, ни свободы, — ответил он. — Не моё это…

Мы миновали дорожный указатель, на котором было написано название населённого пункта: «Кущи». Лес по обеим сторонам дороги сменился необъятной степью. За всё время мы встретили всего одну телегу. Казалось, жизнь в этой части вселенной если не умерла, то находится в состоянии какого-то волшебного сна.

И вот наш автомобиль влетел на узкую улочку деревеньки Кущи и остановился на площади перед большим красивым домом. Спустя некоторое время на крыльце показался скрюченный дед со снежно-белой бородой. Его сморщенное смуглое лицо было похоже на печёное яблоко. В руках он держал были какие-то грязные тряпки.

— Здорово, дедуля! — крикнула ему Элла.

— А вы кто? — вкрадчиво спросил он. — Белые, али красные? Какой флаг вешать-то?

— Мы — красные, дедуля, — Элла легко выскочила из машины и приблизилась к нему. — За правду и свободу! Вот наши документы, с подписью председателя совета народных комиссаров…

На улочках показалось несколько женщин. Они неторопливо, с опаской приближались к машине. Лицо старика вдруг исказилось, словно он собрался заплакать.

— Господи ж боже ты мой, — шумно вздохнул он. — Какие ж вы красные… нечистая сила, что ль, к нам пожаловала?

— Чистая, чистая! — хохотнула Элла. — Вот в бане сейчас помоемся и будем чистые!

Староста (его звали Фома Лукич) поведал нам, что в деревне совсем не осталось мужиков, одни бабы и немощные старики вроде него. Часть лошадей угнали белые, часть — красные, после чего пахать стало больше не на ком. Всё что остаётся — уповать на высшую справедливость да не поддаваться искушению бесовских сил.

— Это правильно, Фома Лукич, — согласилась Элла. — Не поддавайтесь.

Нам предложили остановиться в заброшенной избе на краю деревни. Я поручил Андрейке оторвать доски, которыми были заколочены двери и окна, а сам решил пройтись и осмотреться. Везде царило уныние и запустение. Женщины неопределённого возраста, с тусклыми глазами, в серых скучных одеждах при виде меня шарахались в сторону.

Когда я приблизился к бане, что-то внутри меня подсказало мне о затаившейся там опасности. Не знаю, почему я решил, что предчувствия меня обманывают. Наверное, мне просто хотелось, чтобы я обманулся.

В бане было темно.

— Добрый день, гражданин Прозоровский, — услышал я зловещий голос, искажённый жутким акцентом.

Их было трое. Тьма скрывала лица, но я догадался, кто устроил здесь засаду. В спёртом воздухе пахло потом, оружием и ещё чем-то.

— Она тоже здесь? — спросил второй. — Тихо, Прозоровский! И не делайте лишних движений!

— Конечно, здесь, — зло ответил я. — Иначе и быть не может, думаю, вы это знаете.

Чиркнула спичка. Так и есть — Янис, Гейгер и Ковальский. До зубов вооружённые, вдобавок, какой-то странный прибор с пучком электрических проводов, направленный прямо в мою сторону. Но предназначено это устройство, по всей видимости, не для меня. Для Эллы. Янис всё с тем же ужасным акцентом приказал положить обрез на пол и отступить в сторону. Но ноги не слушаются меня. Всё перед глазами двоится, плывёт, и, кажется, наступил миг, когда все мои договорённости с Эллой будут расторгнуты…

### Глава 2. Воспоминания

Однажды, когда мне было лет десять или двенадцать, где-то под рождество я посмотрел в окно и увидел башню с высоким, острым словно игла шпилем, причём эта башня каким-то неведомым мне образом перемещалась. Рядом с башней росло невиданное мною дерево из полупрозрачного красного стекла. Возможно, это было не стекло, а самый обычный леденец, но это предположение звучало слишком по-детски. А вокруг башни, по узкой резной лесенке резво сновал туда-сюда какой-то небольшой человечек в зелёном костюме и ярко-красных туфлях и такой же красной шапочке набекрень.

Едва я взглянул на этого странного человечка, как вспомнил одну сказку, что читала мне на ночь гувернантка-англичанка, лицо её я к тому времени уже позабыл. Я подбежал к окну и, привстав на цыпочки, выглянул поскорее, пока башня не скрылась из виду. Как я и ожидал, башня вместе с несколькими искусно сделанными деревьями была установлена на широкой повозке, которую неспешно тащили куда-то по улице две ломовые лошади.

Я осознал, как зовут этого человека в зелёном.

— Эррор Флинт, — прошептали мои губы.

— Что ты сказал, Володя? — оторвалась от шитья моя матушка.

— Эррор Флинт, — повторил я. — Так его имя.

— Чьё? — не поняла матушка.

Хотя нет. Всё было не так. Мне тогда было не двенадцать, а тридцать два года, я жил тогда в Петербурге, рядом со мной находилась не матушка, а моя жена, Надя. Был жаркий июль. И повозку с башней и человечком тащили не лошади, а автомобиль с двигателем на электрическом токе. И деревья были из чистейшего стекла, конечно же.

— Чьё это имя? — спросила Надя.

— Этого чудака на самоходной повозке, — ответил я.

Надя посмотрела в окно и почему-то нахмурилась.

— Как странно, — проронила она.

Я же вместе со сказкой вспомнил ещё волшебные слова, которые в ней упоминались. Если произнести эти слова три раза, Эррор Флинт выполнит твоё желание. Но это ведь просто сказка, старая, почти забытая сказка, рассказанная иноземной гувернанткой, которую пришлось уволить за воровство. Или за пристрастие к алкоголю, я уж и не помню, как мне объяснили её исчезновение родители.

— Тайм спэрроу, — тихо произнёс я, чувствуя, что выгляжу глупо.

И в то же мгновение мои губы заледенели от невесть откуда взявшегося потока холодного воздуха. В глазах потемнело. Губы отказывались шевелиться.

— Тайм спэрроу, — сказал я ещё раз, и ещё.

* * *

Молчание затянулось.

— И что же Вы попросили, Владимир Михайлович? — не выдержал Андрейка.

— Книгу познания, — мрачно ответил я.

— Книгу познания? — насмешливо отозвалась Элла. — Так ты теперь это называешь?

— Заткнись, Элла, — огрызнулся я.

* * *

Не знаю, было ли это на самом деле, или видение было навеяно какой-то продолжительной изнурительной хворью. Но так или иначе, книга оказалась у меня в руках. Это была особенная книга. Её можно было открывать лишь в определённые дни и в этот день можно было прочитать лишь одну-единственную страницу, напечатанную удивительным шрифтом.

Пятнадцать лет спустя с помощью книги я сделал так, что в наш мир явилось существо, которое выглядело словно молодая соблазнительная женщина. Я называл её Эллой.

* * *

— Так вот, значит, как всё было?

— Дурак ты, Андрейка, — разозлился я.

Наверное, не стоило предаваться воспоминаниям.

Я почувствовал головокружение. Мир опять померк.

* * *

Откуда-то издалека, из темноты раздавались голоса. Поначалу я даже не понимал смысла слов.

— Сам виноват, вчера, верно, вляпался в слизь… — это был женский голос.

— Но что же делать? Как помочь? — молодой мужчина, может быть, юноша, был явно обеспокоен. Он слегка заикался.

— Ничего, скоро Владимир Михайлович придёт в себя. Если бы такую глупость совершил ты, Андрейка, пришлось бы отрезать твои руки по самые плечи. Но в данном случае нам остаётся только ждать. Пару часов или пару дней…

* * *

Снова странные видения овладели мной. Они проносились мимо, и я не знал, кто я и как здесь оказался. Я увидел себя на широкой кровати, застланной шёлковыми простынями, а рядом — обнажённую женщину с прекраснейшими формами. Потом я очутился вдруг в каком-то сыром подземелье, на полу был начертана окружность и пересекающиеся линии, в местах пересечений ярко горели свечи. Вдруг я оказался на кладбище, перед серым могильным камнем. Вокруг какие-то люди со скорбными лицами. На камне я прочитал имя своей любимой жены. Да, Надя умерла… Затем я снова увидел пляшущего, кривляющегося человечка в зелёном костюме. Он подмигнул мне. Следующее видение — металлический поднос, на нём — стеклянный шприц, резиновый жгут, спиртовка… И от подноса исходит сладкий, дурманящий и такой знакомый запах… Прекрасный до дрожи запах…

— Спи, — сказала Элла.

И всё исчезло.

### Глава 3. Деревня Кущи

Солнечный луч пробился через щель в ставнях и ударил меня по глазам. Я понял, что уже не сплю, причём уже, наверное, давно. Тело затекло, руки и ноги занемели. В голове проносились обрывки странных видений.

Я сел на постели, поставил босые ноги на бревенчатый пол. До меня не доносилось никаких звуков, казалось, мир просто вымер. Но как только я подумал так, как дверь скрипнула, и я увидел Андрейку.

— Доброе утро, Владимир Михайлович, — безрадостно поздоровался он.

— Здравствуй, Андрейка, — ответил я, принимая от него горячую тарелку с кашей.

Аппетита не было, я с трудом заставил себя проглотить пару ложек. Андрейка тем временем принёс мне свежее бельё. Принимая его, я поинтересовался:

— Это было вчера?

— Нет, — отозвался он. — Уже прошло три дня. А кто такая Надежда?

Надя… снова я словно воочию увидел её красивое тело, возлегающее на шёлковых простынях, причём неизменно спиной ко мне. Прекрасная спина, волнующие женские изгибы… Андрейка, видно, почувствовал, что спросил лишнее, засуетился и направился вон, но я ответил:

— Моя жена. Она умерла.

Прошлое всё не хотело отпускать меня, щупальца былого то и дело касались меня, тревожили память и отравляли душу.

* * *

Выйдя на двор, я услышал злобное рычание. Но не собака с оскаленными клыками бросилась ко мне навстречу. Это было ужасное подобие человека на четвереньках. Андрейка отогнал тварь грозным криком, я же с изумлением и грустью опознал в ней некогда грозного Яниса. Он полностью утратил людское подобие, а прыгал и катался по земле, словно дворовая шавка. Цепь противно грохотала при каждом его движении, шею охватывал ошейник. Чуть поодаль я увидел в таком же состоянии товарищей Яниса, Гейгера и Ковальского. Все трое были в лохмотьях, лица искажала безумная и злобная гримаса.

Андрейка меж тем спокойно занялся делами по хозяйству. Когда он начал кормить наших преследователей, плеснув им в тарелки какие-то помои, я не выдержал и спросил:

— Тебя это совсем не удивляет?

Андрейка незлобно ткнул носком сапога лакающего из своей тарелки Ковальского и ответил:

— Нет. Гипнотическое внушение, только и всего…

— Ты полагаешь, всё можно объяснить с позиций материализма? — с усмешкой поинтересовался я.

— Конечно, — просто ответил Андрейка, посмотрев на меня светло-серыми глазами.

Грузный Гейгер вдруг залаял, рванул свою привязь и оборвал её. Андрейка замахнулся палкой, Гейгер жалобно заскулил, подбежал к Янису и начал обнюхивать ему зад. Я почувствовал отвращение ко всей вселенной и ушёл в дом.

Посреди комнаты, на прочном дубовом столе, словно царь на троне, возвышалась пузатая бутылка, судя по всему, с самогоном. Будто это могло бы утешить меня, в моей ситуации! Неужели надо мной опять насмехаются…

* * *

Вечером я решил прогуляться. Улочки деревни выглядели совсем обезлюдевшими. Видимо, наше появление произвело нехорошее впечатление.

Вдруг я услышал какой-то шум. Старческий дребезжащий голос что-то сипло пел. Янис забеспокоился, зарычал и начал рваться на цепи. Я увидел старосту, Фома Лукич выглядел совсем иначе, нежели несколько дней тому назад. Он был одет во всё чёрное, всклокоченные седые волосы развевались по ветру. Он прошёл мимо нас, размахивая чёрной палкой с грязной тряпкой наверху. Из его жуткой песни я смог разобрать только: «Ох, мама упала, ух!», повторяемое бессчётное множество раз.

— Что с ним? — спросил я, проводив его взглядом.

— Внезапное просветление, — усмехнувшись, пояснила Элла. — Фома Лукич решил сменить вероисповедание, вчера на закате провёл чёрную мессу.

— С какой стати? — изумился я.

— Сие мне неведомо, уж я-то тут ни при чём.

Подошедший Андрейка скупо поведал, что сельчане с радостью приняли нововведения, деревенский поп бросил дом и убрался восвояси, а духовным наставником выбрали старосту. Кукушкин выглядел как-то неважно, наверное, плохо спал.

— Но мы же скоро отправимся в путь… а как же они? — я обвёл рукой по кругу.

— А они… — Элла улыбнулась, прищурившись. — А они останутся с тем, кто вложил им в головы подобные идеи.

Она приказала Андрейке собирать вещи и готовить машину к выезду к завтрашнему утру. Когда протоиерейский сын ушёл, я решился задать Элле давно мучивший меня вопрос:

— Когда мы будем на месте, нам ведь понадобится…

— Андрейка, — перебила Элла.

Её изумрудные глаза смотрели на меня насмешливо.

— Андрейка?

В воображении на мгновение возник образ: бедный Андрей Кукушкин с побледневшим лицом, вокруг что-то красное.

— Мне кажется, что судьба свела нас неспроста, — добавила Элла. — Впрочем, если этот вариант вас, Владимир Михайлович, по каким-либо причинам не устраивает, то выбирайте сами. В деревушке живёт семь девиц на выданье, выбирайте, сделайте милость.

Больше я к этой теме не возвращался.

### Глава 4. Путешествие продолжается

Солнце величественно погружалось за горизонт, роняя на волнистую поверхность моря свои лучи. Я услышал треск поленьев в костре, запах жарящегося мяса. Громко стрекотали кузнечики. Вокруг костра, кроме меня, сидело ещё четверо, причём я был готов поклясться, что никогда раньше их не видел. Одеты они были по меньшей мере странно, я принял было их за иностранцев, когда до меня донёсся голос одного из них:

— …кроме мужика, который отнял мой паспорт и держит меня в подвале!

Говорили по-русски, следовательно, я находился в компании соотечественников. В ответ на непонятую мной шутку все рассмеялись. Что, впрочем, было не удивительно, так мы сидели вокруг скатерти из странной материи, разостланной на песке и уставленной разнообразной снедью, посреди которой высилась початая бутылка с водкой. Куда же без неё, родимой…

— А помните, Степан Антонович… — начал рассказывать самый маленький из моих сотрапезников, на голове его я с удивлением заметил нечто похожее на пару острых рожек. «Куда я попал? Кто эти люди?» — подумал я, мне стоило бы всполошиться, но мысли текли вяло и неторопливо. Тот, кого назвали Степаном Антоновичем, оказался девушкой, с приятным грудным голосом и несколько похожей на одну из моих знакомых… Как же её звали? Надя, Надежда? Нет, конечно же, нет! Кто такая Надежда? Я опустил голову, мысленно терзая свою память, которая словно бы спала. Но руки, где мои руки? Я смотрел туда, где должны были бы находиться мои руки, кисти, пальцы, но ничего не видел. Да существую ли я вообще? И тут одно имя озарило всё моё сознание — Элла! Картина безмятежного привала у костра, на берегу моря, вдруг дрогнула, замерла, словно кадр в испорченном кинопроекторе, и всё пропало.

* * *

— Элла, — всё ещё шептал я, когда видение отступило.

— Да, Владимир Михайлович? — промурлыкала Элла, поворачивая ко мне голову. — Что вам угодно?

Мы снова занимали кабину автомобиля, который, подпрыгивая на ухабах неровной дороги, нёсся куда-то на юго-восток. За рулём, рядом с Эллой, сидел Андрейка, он лихо вращал руль и, как заметил я, украдкой бросал взоры на нашу прекрасную предводительницу. Куда только делось его давнишнее уныние? Кроме нас троих, большую часть пространства в автомобиле занимало разнообразное оружие. Вот уж, действительно, с таким арсеналом вполне можно взять штурмом какой-нибудь городок, вот куда приведёт нас эта неровная дорога?

Элла всё ещё смотрела на меня, в зрачках её горел недобрый огонь.

— А Кущи… как же… — пробормотал я.

— Так утречком выехали мы оттуда, Владимир Михайлович, — бодро отозвался Андрейка.

— Что-то вы совсем бледны нынче, барон, — процедила Элла сквозь зубы и отвернулась.

Зато у Андрейки был самый цветущий, он весело прикрикивал, когда «форд» бросало особенно сильно. Моё сердце заскребли кошки сомнения.

— Направо, — приказала Элла, и мы свернули ещё больше к югу.

Дорога становилась всё хуже, но Андрейка не сбавлял ход, мы мчались всё дальше и дальше.

В конце концов перегретый мотор не выдержал издевательств и навсегда затих. Автомобиль стал как вкопанный под палящими лучами солнца. На горизонте грозной стеной возвышались вековые скалы. Мы бросили всё и пошли пешком…

### Глава 5. Конец пути

Кровь Андрейки густым потоком хлынула на каменную плиту, в специальный желоб, прочертивший камень по кругу. Жизнь в светлых глазах Андрейки погасла.

— Владимир Михайлович! — услышал я громкий голос Эллы.

Я не смел поднять на неё глаза. Ибо со мной говорило существо высшего порядка, некто, не принадлежащий к нашему миру.

— Владимир Михайлович! — повторила она ещё более властно, и ослушаться было невозможно.

Красота Эллы ослепила меня. Её обнажённое тело сияло в лучах заходящего солнца, языки пламени пробегали по её стройным ногам, животу, груди, а широко раскрытые глаза смотрели прямо на меня.

Я хотел сказать что-то, но язык прилип к гортани, ссохшиеся губы отказывались шевелиться.

— Владимир, книга! — сказала Элла.

И я увидел в её руках чёрный фолиант. Я всё отдал бы, чтобы никогда больше не видеть этой кошмарной книги. Но сейчас, в этой точке пространства всё вершилось по воле рыжеволосой красавицы.

Книга в одно мгновение перелетела разделявшее нас пространство и словно впечаталась в мои ладони. Я почувствовал ужасную боль, словно в мои руки вонзили тысячи раскалённых игл. Но я не мог отбросить гримуар, сделанная из неведомо чьей кожи обложка намертво приклеилась к моим пальцам. Сама по себе книга раскрылась и страницы начали с огромной скоростью перелистываться сами собой. На несколько секунд я ничего не слышал, кроме кошмарного шелеста мелькающих страниц. Наконец, книга открылась в нужном месте. На чёрных листах начали появляться пылающие буквы.

— Читай! — приказала Элла. — Читай, или навечно останешься со мной!

Мои уста раскрылись, и я начал читать, хотя было ясно, что эти письмена будут последними, что я увижу в этой жизни.

— Ибуракши ворбиган кадот, — слетали слова с моих губ.

Чем дальше я читал, тем больше солнце скрывалось за горизонтом, тем сильнее сияло тело Эллы. Книга в руках зашевелилась. Кровь, налитая в каменный желоб, тоже пришла в движение и начала круговорот против часовой стрелки. Элла, стоявшая посредине плиты, смотрела на меня и улыбалась той самой улыбкой, с которой я увидел её впервые и ради которой я пожертвовал всем.

— Ахармер дайлет, — продолжал я.

Круг, в центре которого красовалась девушка, постепенно тоже начал светиться. Неведомо откуда послышался низкий угрожающий звук. В книгу, на причудливые буквы становилось больно смотреть, будто само солнце жгло мои зрительные нервы. Слеза покатилась по моей щеке и упала на страницу. Только она была не прозрачная, а ярко-красная. Книга с удовлетворённым шипением впитала её в себя. Алые струи потекли по лицу, из ушей, из глаз.

— Прощай, Владимир! — сказала Элла.

Вокруг неё разгоралась огненная стена. Уже не стало видно её тела. Тела, при одном воспоминании об обладании которым всё внутри меня трепетало от блаженства. И улыбка, улыбка, равной которой не было во всём белом свете, улыбка, на которую я мог бы любоваться вечно…

«Элла, возьми меня с собой!» — успел подумать я.

Плита взорвалась вспышкой света, и Элла исчезла. И враз стало темно. Я почувствовал, что страницы вновь зашелестели, а потом ужасная книга тоже оставила меня, скрылась где-то во мраке. Боль разом исчезла.

Я ощупью двинулся вперёд и наткнулся на ещё тёплое тело. Андрейка, Андрейка… злая доля свела тебя с нами, здесь, в каменном могильнике посреди пустыни оборвалась твоя бессмысленная жизнь.

— Андрейка, — прошептал я, но разве он мог ответить мне? Да и что я мог сказать ему?

Время моё подошло к концу. Все договорённости с Эллой были выполнены.

Уже никогда я не узрю более прекрасного зрелища, такого, как облик Эллы, её улыбка, её тело. Впрочем, я в любом случае больше ничего не увижу. Мир вокруг меня был тёмен. И дело даже не в том, что глаза мои были выжжены адским огнём, а… дело в том, что почти год назад Владимир Михайлович Прозоровский умер от смертельной дозы героина. Сила, давшая мне возможность двигаться и думать, не позволяющая мне раствориться в небытие, наконец, исчезла. Надежда, прости меня! Тело моё упало навзничь рядом с телом незадачливого протоиерейского сына, время с радостью ухватилось за отнятое демоническими силами, плоть в несколько мгновений была пожрана разложением, и я, Владимир Прозоровский, обратился в ничто.

22 января 2008 г. — 14 февраля 2012 г.

## Килограммочка

В одном лесу жила-была бедная маленькая девочка. Родители её давно умерли, а бабушка и дедушка не любили внучку и совсем не давали ей кушать, поэтому девочка весила всего один килограмм и звали её Килограммочка. Некоторые не могли запомнить такое длинное имя и называли девочку Кыгочкой или даже просто Кыгой, что, конечно, было не очень вежливо.

Ещё в том лесу стоял замок, вернее, его развалины. Замок был давным-давно разрушен попавшей в него молнией, но до сих пор среди покрытых копотью камней бродил наследный принц, единственный оставшийся в живых после этой страшной трагедии. Имя принца было Молний, и он был немножечко безумен.

Вообще, в этом лесу почти все были сумасшедшие. Ещё тут жил некий Зелёный Человечек с иностранным именем Море Греен, он был, наверное, голландец или даже швед. Да, в большой степени швед, но, может быть, и голландец, этого точно сказать никто не мог.

О других жителях леса мы расскажем чуть попозже. В следующей главе. Или другой книге. В общем, когда-нибудь, но не сейчас.

Однажды летним солнечным днём бедная девочка Килограммочка шла по лесу и собирала грибы. А собирала она только поганки и мухоморы, потому что злая бабушка научила её, что только эти грибы пригодны в пищу, а остальные суть ядовиты. Кыгочка была очень маленькой, и потому с большим трудом, пыхтя и сопя, перебиралась через чёрные кривые корни деревьев. И она так увлеклась поиском грибов, что не сразу заметила Зелёного Человечка, уже давно наблюдавшего за ней из-за можжевелового куста.

— Привет, Килограммочка! — крикнул Море Греен.

Кыгочка от неожиданности испугалась и уронила лукошко, часть грибов рассыпалась. Но, будучи девочкой вежливой, она сделала книксен и поздоровалась:

— Здравствуйте, зелёный дяденька.

Море Греен подобрал одну поганку, задумчиво пожевал её, проглотил и спросил:

— Кыгочка, а не видела ли ты Мая стремительного, рыжего, хвостатого?

Зелёный Человечек давно уже искал некое странное существо по имени Май, которое нужно было поймать, лишить языка и сей язык сварить в соусе, в результате чего получалось чудодейственное снадобье. Некоторые уверяли, что прикосновение к хвосту этого удивительного существа исполняет заветные желания. Но так или иначе, Кыгочка не видала Мая рыжего, хвостатого, о чём и сказала Зелёному Человечку. Море Греен съел тогда мухомор и печально улыбнулся.

— Я тоже его не видел. Никогда. Но увижу. И поймаю.

— А зачем? — спросила Кыгочка, начав собирать рассыпанные грибы.

Море Греен, видимо, понял, что слопал без разрешения то, что выпало из её лукошка, смутился, поднял пару поганок и протянул их девочке. Килограммочка покраснела и снова сделала книксен.

— Ты, это… — сказал Зелёный Человечек, — не объешься только. А то, видишь, какая ты маленькая.

— Ну что вы! — девочка округлила глаза. — Этого мне хватит на неделю, а то и на две. Да и бабушке надо половину отдать. Хотя она всё, что я приношу домой, выбрасывает. Уж не знаю почему…

— Ага, — сказал Море Греен. — Тогда я пошёл. Пока!

— Подождите! — Килограммочка подошла ближе и взялась за его штанину своей маленькой и худенькой рукой, похожей на птичью лапку. — Всё-таки, ответьте, пожалуйста, на вопрос: зачем вы ловите Мая стремительного, рыжего, хвостатого?

— Да, увижу и поймаю, — не слушая её, произнёс Море Греен. — У меня тут компас, ватерпас и радиометр. Всё, что нужно, чтобы найти такое удивительное существо, как Май. Я тут, кстати, уже встретил нескольких девочек, кроме тебя. Но никто мне не помог, никто!

— Зачем вы ловите Мая?! — требовательно пискнула Килограммочка, и её наконец услышали.

— Затем, милое дитя, что в жизни каждого должна быть цель. Если цели нет — то хоть ложись и помирай. А где живёт твоя бабушка?

Девочка не успела ответить, потому что в зарослях послышался какой-то слабый шум. Море Греен встрепенулся, подпрыгнул и помчался на звук. Килограммочка, сама не зная почему, ринулась за ним следом. Но куда ей было поспеть за Зелёным Человечком! Тем более, что трава опутывала ей ноги, ветки кустов били её по лицу, а камни подставляли подножки. Охотник в зелёном плаще и зелёной шляпе уже потерялся из виду, она запыхалась и тут налетела с разбега на кого-то ещё.

* * *

— Эй! — услышала она рассерженный голос. — Тебе что, в лоб дать?

Килограммочка увидела высокую девочку с короткой стрижкой и в широких шортах. Она узнала её, это была девчонка по имени Ло. Конечно, та не была такой маленькой, как она сама, Ло была нормального роста для своих десяти лет. Но что она делает тут в лесу, совершенно одна?

— Смотри, куда идёшь! — продолжала сердиться Ло, пока Килограммочка растерянно хлопала ресницами.

— Извините, пожалуйста… — пролепетала она.

— Что там у тебя? — Ло заглянула в корзинку и презрительно сморщила нос. — П-ф-ф! Ерунда какая, одни поганки. Ты свою бабульку решила, наконец, отравить?

— Нет, что вы… угощайтесь… — Килограммочка от чистого сердца протянула ей лукошко.

— Вот уж спасибо, Кыга, — Ло отвернулась и задрала нос повыше.

— А что вы тут ищете?

— А твоё какое дело? — Ло всем своим видом излучала независимость и превосходство.

— Некоторые люди хотят тут поймать рыжего Мая…

— Пф-ф-ф! — снова фыркнула Ло. — Ерунда какая, сказки для маленьких.

— Я, конечно, маленькая, но это не сказки. Я сама слышала шум…

— А я это я тут шумела, — перебила её Ло. — Я тут рву листья и топаю.

И в доказательство своих слов Ло сорвала с ближайшей ветки несколько листьев и топнула ногой по траве, чем привела в ужас пробегавшего мимо жука с красной спинкой.

— А зачем? — поинтересовалась Килограммочка.

— Пф-ф-ф! Затем! Потому что я так хочу. Потому что когда я топаю, меня все боятся. Смотри! — Ло опять топнула. — Видишь, как эти глупые цветочки задрожали от страха?

— Это ромашки. И они задрожали от ветра.

— Эй, повежливее со мной, Кыга! А не то я на тебя тоже наступлю!

Но тут Килограммочка снова услышала непонятный шум где-то впереди. Наверное, это бежит по лесу Май, рыжий и стремительный, размахивая своим рыжим хвостом. Не задумываясь и не прощаясь, она ринулась в погоню. Злая девчонка Ло осталась позади.

* * *

Килограммочка оказалась на полянке, покрытой мягкой зелёной травой. Посреди стоял пенёк, а на пеньке сидела красивая девушка в чёрном вечернем платье. У девушки были чёрные волосы и ярко накрашенные губы. Вид у неё был одновременно растерянный и загадочный.

— Привет! — сказала Кыгочка.

— Ой, — брюнетка вздрогнула от неожиданности. — Ты кто?

— Меня зовут Килограммочка. Я собираю грибы. Угощайся!

— Нет-нет, спасибо, — девушка отказалась от угощения. — А я Люся.

— Какая красивая… — прошептала Кыгочка. — И какое красивое имя…

— Кажется, я слышала о тебе… — сказала Люся тем временем. — Ты живёшь у бабки с дедкой.

— А вы не видели тут Мая, стремительного и хвостатого? — спросила девочка на всякий случай.

— Его не существует, — категорично заявила Люся. — Это миф. Легенда, если тебе будет угодно, порождение массового коллективного сознания.

— О-о-о! — восхитилась уму собеседницы Кыгочка.

— Впрочем, я думала, что ты тоже миф… — пробормотала Люся и уставилась взглядом в какую-то точку.

— А что вы здесь делаете?

— Думаю, — охотно, хотя и несколько печально ответила девушка.

— А о чём?

— Эх, Кыгочка… Любила ль ты когда-нибудь во ржи в венке из роз?

— Так я это… — девочка шмыгнула носом. — Бабушку люблю. И дедушку. А вот они меня, кажется, не очень…

— Это всё не то… Понимаешь, Кыгочка, я вот много лет тому назад полюбила одного парня. И думала, что он тоже меня любил… но он пренебрёг мною. А другой паренёк говорит, что любит меня. Он, кажется, милый, но я ему не верю, потому что он ненастоящий.

— Как это? — изумилась Килограммочка.

— Он ненастоящий, его как бы нет… А замужем я за третьим парнем.

— А он настоящий? — решила уточнить девочка.

— К сожалению, он слишком уж настоящий… — со вздохом ответила Люся.

Но больше они не успели поговорить, так как Кыгочка вновь услышала треск веток, неразборчивые вопли Зелёного Человечка, и ноги словно сами собой понесли её вперёд.

* * *

Деревья расступились, и взору девочки предстал край обрыва. Трава здесь была желта и суха. А ещё здесь стоял мольберт на трёх ногах, рядом на тряпичном раздвижном стульчике сидела молодая женщина с красивыми каштановыми волосами. Палитра, тюбики с краской и совершенно чистые кисточки лежали на земле у её ног. Женщина смотрела на облака и печально улыбалась.

— Здравствуйте… — Килограммочка тихо, чтобы не помешать, приблизилась.

— А, привет, малышка, — ответила женщина. — Меня зовут Уля. А ты, наверное, Дюймовочка?

— Нет, Килограммочка.

— Надо же… — женщина перевела взгляд на облака, потом на чистый лист бумаги, терпеливо ожидающий на мольберте.

— Вы художник? — спросила девочка.

— Нет, но хотела бы им быть, — грустным голосом ответила Уля. — Я только учусь рисовать…

— И что вы сейчас рисуете?

— Вазу.

Килограммочка посмотрела по сторонам, но вазы нигде не увидела.

— Я пока умею рисовать только вазы, — словно извиняясь добавила Уля. — Но что-то сегодня у меня ничего не получается. Сижу тут с самого рассвета…

— А почему?

— Потому что, малышка, я ужасно устала. Работа съедает меня…

Заметив недоумённый взгляд девочки, Уля попробовала объяснить:

— Я работаю в крупной корпорации, целыми днями то за компьютером, то совещания, времени совершенно ни на что нет. И кроме времени, работа отнимает у меня силы. Мне всё труднее приезжать сюда, чтобы нарисовать очередную вазу…

— А нарисуйте что-нибудь другое! — предложила девочка.

— Что?! — женщина вроде испугалась чего-то. — Я же ничего не умею!

— А вы нарисуйте то, чего никто не видел! Тогда никто не сможет сказать, что плохо получилось.

— Малышка, неужели ты говоришь… — Уля взглянула в небо.

— Да, да, именно! Нарисуйте Мая рыжего, хвостатого, стремительного! — Килограммочка счастливо рассмеялась. Если бы у неё сейчас был лист бумаги и кисточки, она тут же сама принялась бы рисовать, хотя ещё никогда в жизни не занималась изобразительным искусством.

— Я должна нарисовать вазу, — плечи Ули поникли. — У меня нет времени рисовать то, чего нет… Я устала… Ужасно устала…

Килограммочка на цыпочках удалилась.

* * *

Когда у неё не осталось уже никаких сил продолжать погоню, когда она уже перестала соображать, куда бежит и где находится, Кыгочка остановилась. Невдалеке раскинулось большое озеро, которое сверкало в лучах солнца, словно драгоценности. На берегу озера она увидела девушку, которая сидела и грызла яблоко. Только сейчас Килограммочка увидела, что потеряла корзинку. Как же ей задаст бабушка! Совсем приуныв, девочка пошла к озеру и села на большой камень рядом с новой незнакомкой. Та грызла яблоко с таким аппетитом, что у Кыгочки заурчало в животе. Яблочный сок стекал по подбородку девушки. Она улыбалась, зелёные глаза её сияли изнутри каким-то волшебным светом.

— Привет! — сказала девушка.

— Здрасти, — пропищала Килограммочка и попыталась сделать книксен, но ноги её уже не держали.

— Лес, небо, озеро, облака! — сказала девушка с улыбкой, будто девочка сама не могла этого видеть. — Ты почему такая?

— Не знаю, — честно ответила Кыгочка. — Видно, уродилась такой.

Где-то вдали снова послышались крики Зелёного Человечка, он, видимо, удалялся, потому что голос его затихал, пока совсем не смолк. В прозрачной, словно хрусталь, воде озера плескалась рыба, птицы в ветвях деревьев затеяли песенное состязание, солнце ласково пригревало всё вокруг.

— Как красиво, — вырвалось у Килограммочки.

— Да, — девушка счастливо и беззаботно рассмеялась. У неё была лохматая рыжая шевелюра, курносый нос в веснушках и большие озорные глаза зелёного цвета.

Но идиллию снова нарушило урчание в животе Кыгочки, и на этот раз это услышала и незнакомка.

— Извините, — смутилась девочка, от стыда ей захотелось провалиться под землю.

— Ты хочешь есть, а я уже съела всё яблоко! — спохватилась рыжая девушка.

— Я могу кушать яблочные семечки, — тихо сказала Килограммочка. — Бабушка иногда кормит меня яблочными и арбузными семечками, говорит, чтобы я представляла себе, что это орешки… Хотя настоящих орехов я никогда не пробовала…

— Что за глупости, — начала было девушка, но смутилась при виде печальной худенькой мордашки Кыгочки. — Иди-ка сюда!

Девочка увидела, что девушка приглашает её сесть рядом с собой. Когда она сделала это, незнакомка невольно рассмеялась:

— Какая ты маленькая!

— Я вырасту, — серьёзно ответила Килограммочка. — Когда-нибудь…

— Знаешь, у каждого человека есть…

— …цель? — подсказала девочка.

— Да-да, и цель тоже, — сказала девушка, ласково погладив её по голове. — Но я сейчас говорю о заветных желаниях… Есть у тебя такое?

— Самое-самое заветное? — Килограммочка задумалась.

— Самое! Самое заветное! Неповторимое! Единственное! — глядя на неё с улыбкой, сказала рыжеволосая девушка.

— Я хочу мороженого… — запинаясь от волнения и смущения, призналась Килограммочка. — Оно такое… я никогда… может, я тогда чуточку вырасту… шоколадное… или хотя бы просто белое…

— Дотронься… — попросила девушка, и Кыгочка вдруг увидела рядом с собой пушистый и рыжий хвост. Эта незнакомка была не кто иная, как…

— Ма-а-ай… — зачаровано выдохнула девочка.

Девушка кивнула и залилась смехом, который звучал, словно волшебные колокольчики.

— А можно мне две порции мороженого? — попросила Килограммочка. — Я хочу кое-кого угостить тут, в лесу… Так надо.

Девушка снова кивнула и вильнула рыжим хвостом.

— Просто дотронься…

В руках у Килограммочки вдруг возникли из ничего две запечатанных упаковки, от которых веяло холодом.

— Ой! — воскликнула девочка. — Не может быть! Это же… мороженое… пломбир, первый сорт, в вафельном стаканчике!

— Скорее ешь, — сказала Май. — А то растает…

— Простите… мне нужно спешить… угостить, пока не растаяло… Спасибо огромное! Я побежала…

И Килограммочка, сияя, как начищенный пятак, снова побежала, откуда только силы взялись. Май проводила её взглядом, потом крутнулась на месте, взрыхлив прошлогоднюю листву, и исчезла.

1999 г.; 10 июля 2013 г.

## Колдун Освивр

### 1. Разговорчивый драуг

Жил человек по имени Освивр. Он слыл колдуном, каких мало. Его почти никто не любил, и врагов у него было много. Однажды на тинге повздорил он с Тордом, сыном Йона, да затаил обиду. Вернувшись с тинга, в полночь пробудил он мертвеца-драуга и повелел ему пойти и убить Торда. Но драуг вдруг спрашивает:

— Должен ли я убивать Торда, сына Йона, сына Торстейна? Или же Торда, сына Йона, сына Эгиля? А его мать звали Гудрун, дочь Торкеля, сына Эйольва? А её мать звали…

Разговорился драуг, оказался он очень сведущ в родословии. Освивр слушал-слушал, а потом ему наскучило, и не стал он никуда драуга посылать. А Торд, который его обидел, так и не узнал об опасности, что было нависла над ним. Болтливый же драуг остался жить у колдуна. Освивр называл его Пугалом.

### 2. Ничто не совершенно!

Колдун Освивр был лыс. Говорят, он лишился волос, когда учился в Чёрной Школе. В ту пору из исландцев там учился только он один, и потому другие ученики его часто обижали и награждали обидными прозвищами. К примеру, они обзывали его «салоедом». Тогда, видимо, Освивр вместе с волосами и потерял веру в человечество.

Драуг Пугало, что жил теперь у колдуна, был чрезмерно разговорчив.

— Освивр, почему ты лысый? — спрашивает драуг однажды.

— А почему ты такой болтун? — задал Освивр встречный вопрос.

Пугало воздел руки, закатил глаза и воскликнул:

— Ничто не совершенно в этом мире!

Так оно, пожалуй, и было.

### 3. Как ты умер?

Колдун Освивр много путешествовал по Исландии. Часто можно было видеть его, идущим по дороге, а следом за ним шёл его драуг-прислужник по имени Пугало. Освивр чаще всего шёл налегке, а драуг тащил мешок с припасами, что было весьма разумно. Колдун чаще всего молчал, погружённый в раздумья, однако порой его одолевала скука, и тогда он пытался побеседовать с драугом.

— Как ты умер, Пугало? — спрашивает как-то Освивр.

— Я не знаю, — отвечает драуг.

— А как тебя звали, когда ты был жив?

— Я не помню.

— А сколько тебе было лет? — продолжал допытываться Освивр.

Тут драуг бросил мешок и, размахивая руками, как заорёт на всю долину:

— Отстань! Я даже не знаю, мужчина я был или женщина!

Насилу Освивр успокоил его, так осерчал Пугало. Оставшийся путь шли они молча.

### 4. Пятая тетрадь

Однажды колдун Освивр говорит своему драугу:

— Пугало, иди и укради что-нибудь у Сэмунда Мудрого.

Драуг послушно отправился в дорогу, а через несколько дней вернулся.

— Что ты принёс мне? — спросил Освивр.

А то была тетрадка с какими-то стихами.

— Никчёмная добыча, — сказал Освивр. — Брось её в огонь.

Пугало однако приказа не послушался и оставил тетрадку себе. Долгими зимними вечерами он садился у огня и читал из неё стихи себе под нос. Стихи были сложены размером форнюрдислаг.

— Ай да Сэмунд, вот так скальд! — приговаривал порой драуг, не в силах скрыть восхищение.

Освивру это не нравилось. Сам он стихов не любил и не сочинял.

### 5. Драуг на кухне

Когда Освивр Чародей жил один, ему приходилось готовить самому, а потому питался он из рук вон плохо. Но с тех пор, как он поднял из мёртвых драуга Пугало, в жизни его всё переменилось. Освивр поручил все дела по хозяйству, в том числе и стряпню, своему новому прислужнику. К сожалению, сам драуг ничего никогда не ел, возможно, он никогда не занимался готовкой, когда был жив, поэтому готовил он совсем скверно, ещё хуже колдуна. Порой приготовленная им пища больше походила на помои. Однако теперь у Освивра было много времени, которое можно было посвятить изучению древних манускриптов, колдовству и другим не менее важным делам. За столом колдун ел, морщился, но ни разу не упрекнул драуга в том, что тот портит продукты. А Пугало сидел рядом и с радостной улыбкой наблюдал, как Освивр ест. Если бы он не был мёртвым, можно было бы сказать, что он счастлив.

### 6. Освивр женится

Однажды Освивр Чародей решил жениться. Начал он пешее путешествие из края в край, чтобы найти себе жену. Драуг Пугало отправился вместе с ним.

Пришли на один хутор. Вышла из дому девушка, красивая да работящая. Пугало посмотрел на неё и говорит:

— Эта девушка слишком низенькая.

Пошли они дальше, забрались в горы, на летнем пастбище заприметили другую девушку. Стройная, ловкая, голубоглазая. Пугало посмотрел на неё и говорит:

— У этой девушки кривые зубы.

Спустились с горы, пришли к болотам зловонным. Там переночевали в домике, у хозяина — дочь на выданье. Ласковая, умная, с ресницами длинными. Пугало посмотрел на неё и говорит:

— А у этой девушки хвост.

Глянул Освивр — и вправду. Пошли дальше. В большом селении у моря увидели они ещё одну девушку. Красивая, нарядная, улыбчивая. Пугало посмотрел на неё и говорит:

— Она уже ждёт ребёнка. А кто отец?

Смолчала девушка, стыдно ей стало. Колдун и драуг пошли дальше. В общем, странствовали они, странствовали, да так никого и не нашли подходящего.

И остался Освивр неженатым.

### 7. Избавься от драуга!

Некие люди наябедничали самому епископу, что на хуторе священника Освивра Карлссона живёт богопротивная мерзость, а именно оживший мертвец по имени Пугало. Епископ Гицур решил тут же отправиться с визитом к Освивру. Прибыв на место, епископ, спешившись, сразу завёл речь о том, что его волновало больше всего:

— Освивр, — сказал он, — народу не нравится твой драуг. Избавься от него.

Молчит Освивр, не знает, что ответить епископу. А Пугало тем временем чистил хлев от навоза.

— Отправь его куда-нибудь, — предложил епископ.

— Куда? — спросил Освивр.

— Пошли его убить кого-нибудь! — придумал епископ; он был одним из умнейших людей своего времени.

Освивр потерял дар речи.

— Пошли его убить какого-нибудь язычника! — поправился епископ. — О да! Отправь его в крестовый поход, освобождать гроб Господень!

А в ту пору папа Урбан как раз призывал христиан в поход в Святую Землю. Однако слова епископа услыхал Пугало, только что доделавший все домашние дела. Подскочил он к гостю, руками замахал и как закричит:

— Не хочу я никого убивать!

Посмотрел на него епископ, плюнул в сердцах, залез на коня и ускакал, бросив напоследок:

— Сами разбирайтесь!

И всё осталось, как было. А Освивр был тому и рад, очень уж ему не хотелось с драугом разлучаться.

### 8. Хозяин Чёрной Школы

Когда Освивр учился в Чёрной Школе, с ним несколько раз беседовал хозяин Школы, имени которого предпочитали не упоминать. Впоследствии, однако, Освивр ничего не помнил об этих разговорах, кроме разве того, что тот называл его «Освиберусом». Когда же Освивр покинул Чёрную Школу, оказалось, что он лишился своих рыжих волос и веснушек, которые были у него с самого детства.

### 9. Драуг читает проповедь

Однажды Освивр решил добыть философский камень.

— Зачем тебе это? — поинтересовался драуг Пугало.

— Философский камень дарует бессмертие и позволяет превращать свинец в золото, — ответил колдун.

— А какова цена всего этого? — спросил тогда Пугало, но хозяин отмахнулся и сказал, чтобы тот не мешал ему работать.

В воскресенье Освивр должен был читать проповедь прихожанам. Однако он был так занят алхимией, что не мог покинуть дом, и тогда приказал Пугалу отправиться в церковь вместо него.

— Мне же отправиться нет возможности, ибо рождение магистериума не терпит отлагательства, — туманно объяснил он.

Пришлось драугу надеть плащ священника, закрыть лицо капюшоном и пойти на проповедь. Освивр продолжил же свои изыскания, которые не увенчались успехом. Комнату наполнил зловонный дым. Колдун вышел на двор и увидел, что люди идут от церкви со слезами на глазах. Когда Пугало вернулся, Освивр накинулся на него с кулаками.

— Что ты наделал? Зачем ты расстроил наших бедных прихожан?

— Я делал лишь то, что ты велел, сообразно своим умениям, — с достоинством ответил Пугало.

Через неделю они услышали снаружи топот копыт. То прискакал сам епископ Гицур. Когда он вошёл в дом, Освивр как раз читал книгу по чёрной магии. Епископ сделал вид, что не заметил этого, и мягко спросил:

— Дорогой мой, до меня дошли удивительные слухи. В прошлое воскресенье ты будто прочёл в церкви такую вдохновенную и светлую проповедь, что все без исключения растрогались до глубины души. Я хотел бы узнать, какие удивительные слова ты произнёс тогда? Думаю, если мы сохраним их в письменном виде, то сделаем наш мир лучше.

Освивр ничего не смог ответить, только покраснел. Кое-как он спровадил епископа, который никак не хотел уезжать, не услышав хотя бы кусочка той проповеди, и принялся с пристрастием расспрашивать Пугало. Но Пугало пересказать свою проповедь не смог: увы, как всем хорошо известно, мозги у драугов частенько дырявые.

Колдуну пришлось сдаться, так это и осталось тайной. Впрочем, люди в приходе с тех пор сделались добрее и праведнее.

### 10. Освивр и мара

Одной ночью Освивру приснилось, что его душит мара. Уселась ему на грудь и, хихикая, сдавливает ему горло своими слизкими пальцами. Испугался колдун, закричал, сам проснулся и переполошил весь дом. Кот Леон обиженно мяукнул, поднял хвост и удалился куда-то. А драуг Пугало вскочил, замахал руками, словно мельница, и стал возмущаться:

— Да что же это такое делается? Уж совсем житья не стало, каждую ночь кричишь как оглашенный. Чему ты учился в Чёрной Школе семь лет, если не можешь защитить себя от какого-то морока?

Стыдно стало колдуну, даже оправдываться не пытался, отвернулся к стенке и снова заснул. А Пугало взял тихонько меч и встал с ним на изготовку у кровати Освивра. И с той поры он каждую ночь охранял так сон своего хозяина. Ведь драуги никогда не спят.

### 11. Хороший ли он человек?

Прибежал как-то драуг Пугало к своему хозяину и говорит:

— Освивр, епископ Гицур сказал мне, что человек ты хороший, но всё равно попадёшь в ад, ибо учился в Чёрной Школе. А я куда попаду?

Колдун, будучи в плохом настроении, проворчал:

— А ты никуда не попадёшь, потому что ты просто старый гнилой труп, который я оживил чарами.

Пугало обижено помолчал, а потом ответил:

— Мне кажется, епископ ошибся. Ты не очень хороший человек.

И ушёл. День его не было, два. Скучно стало Освивру, пошёл он драуга искать и нашёл неподалёку. Пугало сидел на цветочной поляне и не отрываясь смотрел на солнце. Колдун молча сел рядом. Так они, не говоря ни слова, сидели до самого заката. А потом похолодало, и они всё так же молча вернулись домой.

С тех пор Освивр драуга не обижал. Ну разве что изредка.

18 августа 2013 г. — 21 апреля 2016 г.

## Дедушка

Медсестра вышла из комнаты дедушки, Берта вышла за ней.

— Я думаю, сегодня всё закончится, — равнодушно сказала медсестра. — Я сегодня ещё зайду, сделаю последний укол, если понадобится. Крепитесь!

Я закрыл за ней дверь и повернулся к матери. Она выглядела неважно, вокруг глаз были чёрные круги. В комнате дедушки послышался привычный стон — препараты уже действовали плохо.

— Сегодня всё закончится, Медвежонок, — сказала Берта.

Я подумал о том, что дедушка не заслужил такой долгой и мучительной смерти, что этому липкому кошмару со всепроникающей вонью медицинских препаратов действительно пора закончиться, и что мне не хочется заходить в комнату дедушки, чтобы не запомнить его таким, чужим и страшным. Но я ничего не сказал. По щекам мамы тихо покатились слёзы, но она быстро взяла себя в руки, вытерла лицо и сказала:

— Я пойду посижу с дедушкой, а ты позвони Карлу и Пипу.

Был вечер четверга. Я позвонил сперва дяде Карлу, а потом — дяде Пипу. Последний месяц братья матери бывали у нас почти каждый день, но неизменно порознь. Они заглядывали в комнату, превратившуюся в больничную палату, дядя Карл спрашивал слишком громким шёпотом: «Как он?», дядя Пип молчал. Иногда они садились рядом с кроватью дедушки. Дядя Карл, забывшись, начинал громко рассказывать анекдот, но тут же, опомнившись, осекался. Дядя Пип молчал. Карл и Пип были близнецами и, если присмотреться, походили друг на друга как две капли воды. Но при этом характеры их были совершенно разные, поэтому спутать братьев было невозможно. Когда дядя Карл входил в комнату, казалось, что он заполняет её целиком. Говорил он всегда громко и властно. Характер у него был тяжёлый. Дядя Пип в комнату не входил, а проскальзывал. Он предпочитал молчать, а когда говорить всё же приходилось, то голос у него был тихий и шелестящий. Какой у него характер — не знал никто. В детстве они были неразлучны, но потом что-то испортилось. Мама как-то по секрету рассказала, что виной всему была девушка, в которую влюбился дядя Пип, но дядя Карл всё испортил. Так или иначе, оба они с тех пор жили отдельно, и ни один из них так и не женился.

Стоны дедушки были слышны и в моей комнате. Берта заглянула ко мне и сказала:

— Если хочешь есть — разогрей себе что-нибудь из холодильника.

— Я не хочу есть, мама, — сказал я. Мысли о пище сейчас вызывали тошноту. — Я немного полежу.

— Поспи, — устало сказала Берта, и я понял, что ей тоже хотелось бы, чтобы всё закончилось, и хотелось бы выспаться. Прошлая ночь у нас была бессонная.

Я лёг и сразу же меня охватила дремота. Сквозь сон я слышал, как пришёл и зашумел дядя Карл, потом он столкнулся в дверях с дядей Пипом, два брата и сестра о чём-то разговаривали шёпотом, опять заходила медсестра, потом ещё кто-то, и всё это было на фоне стонов умирающего. Около полуночи я встал попить воды и, когда проходил мимо закрытой двери в комнату дедушки, вдруг услышал страшный и продолжительный хрип, от которого у меня ноги приросли к полу. После этого стало тихо. Дверь открылась, и я увидел Берту.

— Всё закончилось, — произнесла Берта. — Я уже закрыла ему глаза.

Дедушка лежал на кровати. Лицо у него было словно из жёлтого воска. На столике рядом с кроватью были разбросаны шприцы, какие-то ампулы и баночки.

— Я позвоню в похоронное бюро, Карл оставил номер телефона, — добавила она. — А ты иди спать, Медвежонок.

Я послушно удалился в свою комнату. В голове словно была вата, и весь мир казался нереальным. Может быть, я на самом деле сплю, а дедушка всё так же продолжает стонать, умирая? И я снова провалился в сон, вернее, подобие сна, потому что я ясно слышал, как плачет мама, как приходили Карл и Пип, полицейский, агент похоронного бюро. Карл и Пип о чём-то спорили, и Карл сказал своему брату несколько непечатных слов. Потом все ушли и стало совершенно тихо. Скрипнула дверь в мою комнату.

— Ты спишь, Медвежонок?

— Сплю, — ответил я.

— Надо омыть тело, — сказала Берта. — И зеркала закрыть. Погребение будет сегодня в полдень. Хорошо, что так быстро, да?

— Да, — ответил я, а после этого я уже ничего не слышал, провалившись в чёрную бездонную яму сна.

* * *

На похороны пришло много народу, что было неудивительно, ведь у дедушки было много знакомых, а некоторое время он заведовал городской поликлиникой. Многих я узнавал в лицо, но больше было людей мне неизвестных. Кто-то узнавал и меня, тогда ко мне подходили и справлялись о последних часах дедушки. Кто-то называл меня по имени, кто-то — по прозвищу, Медвежонком. Я отвечал одной и той же фразой:

— Дедушка умер около часа ночи. Спасибо за соболезнования.

Не было ни музыки, ни священника. Думаю, сам дедушка одобрил бы это. Когда гроб ставили в катафалк, я заплакал. Слёзы безостановочно катились из глаз. Дядя Пип неловко похлопал меня по спине. Потом мы, четверо ближайших родственников покойного, влезли в катафалк и уселись вокруг гроба, после чего машина тронулась в путь. Лицо дедушки было совсем жёлтым, губы ввалились. Я снова подумал, что не хотел бы запоминать дедушку таким. Когда машина подпрыгивала на ухабах, дядя Карл цедил сквозь зубы ругательства, а Берта поправляла дедушке руки, которые смещались из-за тряски.

— Везут, словно тут мешки с картошкой, — сказал дядя Карл, дядя Пип посмотрел на него с осуждением.

Впрочем, разве можно было надеяться на сочувствие и внимание водителя и других работников похоронной службы, ведь это мы хоронили родного близкого человека, а для них это было скучной рутиной, всего лишь незначительным элементом на бесконечном конвейере смерти.

На кладбище гроб вытащили из машины и поставили на деревянные козлы.

— Пусть близкие родственники прощаются с покойным, — сказал какой-то мужчина.

Я поцеловал дедушку в холодный жёлтый лоб и прошептал: «Прощай, дедушка!» Потом к гробу подошла Берта и Пип с Карлом. Мама плакала. Потом дядя Карл неожиданно вытащил фотоаппарат, ему зачем-то захотелось сделать общую фотографию, но, честно говоря, я не обратил внимания, удалось ли это ему. Гроб опустили в яму, каждый бросил по горсти земли, потом за дело взялись рабочие с лопатами. Я приблизился к маме и стал поддерживать её под руку. Вскоре всё было кончено.

* * *

В понедельник мама осталась дома, а я решил пойти на работу. Зеркало в ванной, как и в других комнатах, было закрыто тканью, и было непривычно бриться, не видя своего отражения. Вдруг в прихожей раздался звонок. Я выключил бритву. Звонок прозвучал вновь. «Может быть, медсестра что-то перепутала и забыла, что тут её услуги уже не нужны?» — подумал я. Но за дверью стояла не медсестра. Это был мой родной дедушка. Лицо его было всё таким же восковым, глаза бессмысленно смотрели словно сквозь меня, руки бессильно свисали. Я успел заметить, что костюм, в котором его хоронили, был кое-где испачкан землёй. Больше я ничего не успел разглядеть, так как руки сами собой захлопнули дверь, заперли оба замка и даже накинули цепочку. Только теперь я понял, кого я увидел, и это было совершенно невозможно. Ладони мои взмокли от пота. «Я сейчас посмотрю в дверной глазок и ничего не увижу, — подумал я. — Это просто галлюцинация. Просто мой мозг не хочет смириться с тем, что дедушки уже нет». От этих мыслей мне стало легче. Но когда я посмотрел в глазок, то опять увидел мёртвого дедушку. Конечно, я посмотрел в своё время множество фильмов про зомби, которые только и ждут, чтобы полакомиться человеческими мозгами. Но тут было что-то другое. Никакой агрессии и никакого ощущения страха. Просто за дверью стоял мой дедушка.

Я медленно отпер все замки и открыл створку двери.

— Мама! — позвал я.

Голос мой дрожал, и Берта, конечно, меня не услышала. Тут дедушка слегка повернул голову. Я едва удержался, чтобы снова не захлопнуть дверь и не убежать.

— Мама, иди сюда! — закричал я уже во всё горло.

Берта была шокирована не меньше моего.

— Господи боже ты мой! — воскликнула она. — Папа, ну нельзя же так пугать!

Дедушка равнодушно перевёл взгляд мёртвых глаз на Берту и ничего не сказал.

— Медвежонок, ну что ты стал на проходе, впусти же дедушку, — приказала мать.

Я посторонился, и дедушка медленно вошёл в квартиру. Странно, но я не почувствовал никакого неприятного запаха, лишь запах свежевырытой земли.

— Ох, папа! — Берта прильнула к груди отца, обняла его, потом отпрянула в страхе.

«Мама, что ты делаешь?» — хотел спросить я, но не смог вымолвить ни слова.

— Папа… Но как… Медвежонок, как это возможно? — мама посмотрела на меня полными безграничного изумления глазами.

— Я не знаю… — промямлил я. — Это совершенно невозможно. К тому же, это ты у нас дочь медиков, поэтому должна объяснить всё с научной точки зрения…

Мама смерила меня яростным взглядом. Старая шутка про «дочь медиков» сейчас явно была неуместна.

— Кажется, мне пора на работу… — пробормотал я. Правая сторона лица осталась недобритой.

— Папа, вот тут твоя комната, — мама осторожно коснулась плеча дедушки.

Тот медленно, очень медленно сделал шаг, потом ещё. Когда он оказался у своей старой кровати, то сел на неё и замер. В тот день он больше не двигался. И даже, кажется, не моргнул ни разу.

* * *

Во вторник мама позвонила братьям и, ничего не объясняя, попросила их зайти к нам. Несмотря на старые обиды, дядя Карл и дядя Пип опять каким-то чудом явились одновременно.

— Что случилось, Берта? — громогласно спросил дядя Карл. — Я вот хочу…

Но что хотел дядя, осталось неизвестным, потому что мама завела их в комнату дедушки. Карл и Пип в унисон издали изумлённый возглас. Дедушка встал с кровати и сделал шаг им навстречу, но на большее у него, видимо, сил не хватило.

— Берта, объясни, чёрт возьми, что здесь происходит? — пророкотал дядя Карл.

— Я не знаю, не знаю! — мама схватилась за голову. — Вчера утром отец вернулся, и я не понимаю, как такое может быть! И когда я задумываюсь об этом, у меня голова просто разрывается!

— А пульс у отца есть? — тихо поинтересовался дядя Пип.

Дедушка и давно покинувшая нас бабушка всю жизнь были врачами, но ни один из трёх детей не пошёл по их стопам и не интересовался медициной. Сейчас все трое посмотрели на меня. Я взял холодное дедушкино запястье и несколько минут безуспешно пытался нащупать пульс.

— Нет… кажется, нет… я ничего не чувствую, — всё, что я смог ответить.

— Что за глупости, Теодор! — воскликнул дядя Карл, но сам притрагиваться к мёртвому дедушке не решился.

— Пип, Карл… — мама всхлипнула. — Что нам делать?

— Вызывайте полицию, репортёров… — начал было дядя Карл и осёкся.

Он понял, что дело предавать огласке нельзя, и с этим единодушно согласились все.

— Давайте подождём несколько дней, — прошелестел дядя Пип. — Понаблюдаем… мне кажется, это неопасно…

Тут дедушка сел на свою кровать.

— Мне кажется, он кивнул, — тихо сказала Берта. — Надо только переодеть его в домашний костюм.

Так дедушка остался с нами. Мама с помощью братьев переодела его и заодно протёрла тело губкой. Все признали, что запаха тлена пока нет, но когда процесс разложения станет очевиден, надо будет снова собраться и решить, что делать. Первые дни мы боялись оставлять дедушку дома одного, но постепенно привыкли к этому. Дедушка медленно переходил из комнаты в комнату, подолгу замирал в одной позе, но каждый вечер неизменно возвращался в свою комнату и садился на свою кровать. Всю ночь он сидел и смотрел перед собой своими мёртвыми глазами. Запах почвы скоро выветрился, но никаких других запахов не появлялось. Дедушка ничего не ел и не пил. Через неделю он остановился возле своего любимого кресла перед телевизором.

— Хочешь посмотреть какой-нибудь фильм, дедушка? — спросил я.

Он, конечно, ничего не ответил, но я включил телевизор. Дедушка всё так же медленно сел в кресло и повернулся к телевизору. Он просидел там весь вечер, мама несколько раз заглядывала в комнату, но ничего не сказала. Когда стало темнеть, дедушка вернулся к себе.

Спустя несколько дней, когда мы завтракали, дедушка появился на кухне.

— Медвежонок, ты… — начала было Берта, но я её перебил:

— Всё в порядке, мама, я думаю, дедушка нам никак не помешает. К тому же мне некогда, ещё десять минут — и я опоздаю на работу.

Пока я пил чай с лимоном, мама с сомнением разглядывала отца, который уселся на табурет во главе стола.

— Папа, налить тебе чаю? — предложила она.

— Мама, не спрашивай, просто сделай дедушке чай.

Берта достала дедушкину чашку, которая успела запылиться, налила в неё заварки, бросила мяты (дедушка любил чай с мятой) и налила кипяток. Дедушка, однако, к чашке не притронулся, и когда я убегал на работу, всё так же неподвижно сидел за столом.

* * *

В следующие выходные мне показалось, что дедушка перемещается из комнаты в комнату чуть быстрее, чем обычно. Я хотел сказать об этом маме, но её не было дома. Дедушка тем временем подошёл к книжному шкафу в гостиной и замер, уставившись на корешки книг. Я подошёл к нему, аккуратно отряхнул с рукава его пиджака пыль и подумал, что нужно как-то дедушку постричь и побрить — у него продолжала расти волосы и борода, хоть и медленнее, чем при жизни. Потом я решил сыграть сам с собой в настольную игру. Их у меня было три: шахматы, игра про борьбу с эпидемиями и игра про пожарных. Так как в шахматы одному не поиграешь, то чёрно-белая доска давно лежала без дела. Но вот в остальные игры вполне можно было сыграть и одному. Я разложил на столе игровое поле, поместил на него цветные кубики эпидемий, разложил карты на кучки. Вскоре мои дела были плохи — в Мадриде и Бангкоке произошли вспышки эпидемий, а мои специалисты, представленные на поле в виде разноцветных фишек, оказались не в силах с этим справиться.

— Эх-х-х… — вдруг услышал я старческий скрипучий голос.

Дедушка стоял за моей спиной и смотрел на игровое поле. Только на этот раз глаза его были не мёртвыми, мне показалось, что в них мелькнул какой-то интерес.

— Надо было строить в Париже лабораторию, дедушка? — с замершим сердцем спросил я.

Но он не ответил, а только покачал головой и ушёл из моей комнаты.

* * *

В обед дедушка притопал на кухню и занял своё обычное место.

— Мама, тебе не кажется, что дедушка как-то шустрее бегает? — осторожно спросил я.

Берта бросила на отца задумчивый взгляд и только открыла рот, чтобы ответить, как дедушка тихо произнёс:

— Приятного аппетита.

Берта от неожиданности уронила тарелку на пол, к счастью, пустую. Тарелка раскололась надвое.

— Спасибо, — ответил я, пока мама изумлённо молчала, намазал хлеб маслом и стал с аппетитом есть суп.

Теперь с каждым днём дедушка изменялся всё сильнее. Вернее, он не менялся, а вновь становился таким, как был раньше. Лицо его порозовело, голубые глаза оживились. Он стал включать и выключать свет в комнате, здороваться, когда кто-то приходил, и прощаться с уходящими. Когда дядя Карл рассказал новый анекдот, он скрипуче засмеялся, почти так, как при жизни. Он начал причёсываться и переодеваться. Он попросил меня купить пенку для бритья, достал из шкафчика свою бритву и быстрыми ловкими движениями сбрил с щёк и скул выросшую щетину. Перед этим он сам открыл все зеркала в квартире, занавешенные со дня его смерти. По выходным мы втроём смотрели фильмы. Мы играли с ним в шахматы, в пожарных и борьбу с эпидемиями. У него восстанавливался словарный запас и появлялись интересы. Некоторое время он искал свои старые очки, впрочем, не нашёл, и мне пришлось купить ему по старому рецепту новые. Прочитав свежую газету, он мрачно отозвался о правительстве и проворчал, что «в эту бумагу только мусор заворачивать». Мама, в свою очередь, заметно повеселела, тоже вышла на работу, а по вечерам обсуждала с дедушкой произошедшее за день.

Когда я увидел, что дедушка поглядывает в окно, то предложил:

— Может, прогуляемся? Погода хорошая.

— Ты думаешь, мама не будет против, Медвежонок? — дедушка поскрёб подбородок. — Мне кажется, ей не хочется, чтобы я выходил наружу.

— Ерунда, — отмахнулся я. — Смотри, как солнце светит.

Я отыскал в шкафу старый дедушкин плащ, туфли и шляпу и помог старику одеться. Когда мы вышли из подъезда, то наткнулись на соседку.

— А, господин Теодор! — она с воодушевлением поздоровалась. — Давненько вас не было видно! Я слыхала, вы болели…

Тут она что-то сообразила и жутко побледнела. Наверное, вспомнила, как я ей говорил: «Дедушка умер около часа ночи. Спасибо за соболезнования».

— Но мне кажется, что вы… что вы…

Дедушка захихикал, я рассмеялся, и мы оставили её, белую и трясущуюся, одну.

Погода действительно была чудесная. На газонах буйно прорастала свежая трава, чирикали птицы, свежий тёплый ветерок обдувал лицо. Мы с дедушкой прошлись по главному проспекту. Может быть, кто-то видел нас и удивлялся, но мне было плевать. Когда мы оказались на площади у моря, я решился задать вопрос, который мучил меня давно:

— Дедушка… скажи, а ты не видел там бабушку?

— Где, Медвежонок? — не сразу понял дедушка. — А, вот что ты имеешь в виду. К сожалению, я никого и ничего там не видел. Нет там ничего…

Мы стояли на набережной и смотрели, как дети бросают чайкам хлеб.

Так прошла весна, лето и осень. Мы гуляли почти каждый день, даже когда шёл дождь, иногда с Бертой, иногда к нам присоединялся дядя Карл или дядя Пип. В начале декабря дедушка позвал нас с мамой к себе в комнату и, печально улыбнувшись, сказал:

— Что-то я устал, дочь моя, Медвежонок… Я хочу поспать.

— Папа… — начала было Берта, но не договорила.

— Я посплю, — сказал дедушка. — Спокойной ночи, Медвежонок.

Он лёг, сложил на груди руки и закрыл глаза. Это немного пугало, потому что за все восемь с половиной месяцев, которые пролетели очень быстро, он ни разу не ложился, а проводил ночи сидя на кровати или в любимом кресле. Мы с мамой сидели и смотрели на дедушку. Лицо его пожелтело и снова стало похоже на восковое.

— Дедушка! — я хотел тронуть его за плечо, но мама меня остановила.

— Дедушке нужно отдохнуть, Медвежонок… нужно отдохнуть…

Дядя Карл и дядя Пип спокойно отнеслись к тому, что дедушка умер во второй раз. Они позвонили в похоронное бюро. Потом дядя Карл поехал и долго ругался с директором кладбища, который отказывался делать захоронение в уже существующей могиле. Дядя Карл доказывал, что в тот раз по ошибке закопали пустой гроб. За определённую сумму директор нехотя дал разрешение раскопать тот же участок. В яме нашли обломки прежнего гроба и старые дедушкины очки, но останков там, конечно же, никаких не было.

Мы вновь попрощались с дедушкой. На этот раз я прошептал: «Спи спокойно, дедушка, отдыхай!» Потом гроб заколотили и опустили в яму. Дядя Карл и дядя Пип переглянулись и пожали плечами. Не знаю, о чём они сейчас подумали.

Мы бросили в яму по горсти земли и стали рядом с могилой. Рабочие натянули рукавицы и привычно заработали лопатами. Чёрные комья застучали о крышку гроба. То и дело могильщики бросали на меня и Берту растерянные и почему-то сердитые взгляды. На лицах у нас были лёгкие и светлые улыбки, и, наверное, работники кладбища не привыкли к проявлению таких эмоций. Может быть, им казалось, что мы спятили. Но нам было всё равно. Когда всё было закончено, Берта положила на могильный холм букет, и мы пошли по направлению к кладбищенским воротам. Я поддерживал маму под руку. Тёплые лучи солнца ласкали лицо. Мы молчали и продолжали улыбаться. Уже в воротах Берта сказала:

— Всё же… я рада, что так случилось. Да, Медвежонок?

— Да, мама.

13 марта 2017 г.

## Музыка небесных сфер

Однажды Севастьян Иванов осознал, что в его голове навязчиво звучит какая-то мелодия. Он не смог бы определённо сказать, когда это началось, просто он вдруг заметил, что идёт по улице и пытается напеть что-то вроде «там, там, там-там-там!», а какая-то встречная девушка с недоумением на него таращится. Севастьян тут же перестал напевать, однако музыка в голове продолжала звучать. Там, там, там-там-там! Он постарался выкинуть её из головы и начал размышлять о работе, но через некоторое время с раздражением понял, что снова шевелит губами. Там, там, там-там-там! «Вот привязалась!» — сердито подумал он. Впрочем, надо признать, что под звучащий в голове ритм было удобно шагать, а Севастьян как раз опаздывал на работу, поэтому невесть откуда взявшаяся мелодия помогала ему идти. А потом начался обычный рабочий день, деловая суета, он перестал обращать на музыку в своей голове внимание, и всё постепенно затихло. Вечером он даже не смог вспомнить, что напевал всё утро.

Но через несколько дней мелодия вернулась, и это снова было утром по дороге на работу. И это был тот же самый ритм. Там, там, там-там-там! «Ага, опять ты! — подумал Севастьян. — Там, там, там-там-там! Откуда же ты взялась?» И снова некоторые прохожие бросали на него удивлённые взгляды, но теперь Севастьян, напевая себе под нос, одновременно пытался вспомнить, где же он слышал эту мелодию. Может быть, это была случайно услышанная где-то реклама? Или звуковое сопровождение к какому-то фильму? Полдня Севастьян ломал голову, однако ничего не смог вспомнить.

На следующее утро в голове опять звучала та же мелодия. Он решил не обращать на неё внимания, но незаметно для самого себя снова начал подпевать. Там, там, там-там-там! Ну что за наваждение? «Там, там, там-там-там!» — мурлыкал Севастьян, нежась под горячими струями душа. «Там, там, там-там-там!» — бормотал он во время ужина, ковыряя вилкой слипшиеся макароны.

«Что это за чёртова мелодия? Откуда она? Может быть, это просто ритм моего сердца? Да нет же! Что-то из детства?» — изводил себя мыслями Севастьян, однако ответов на свои вопросы не находил.

«Жаль, что я не музыкант, тогда я мог бы записать эту мелодию нотами, — подумал он как-то. — Но, может быть, у меня получится что-то сделать и без знания музыкальной грамоты?» И после работы Севастьян неожиданно для себя завернул в магазин «Детский мир» и купил игрушечное электронное пианино, которое оказалось дороже, чем он предполагал. Приветливая продавщица помогла Севастьяну вставить внутрь игрушки новые батарейки и нажала на клавиши. Пианино противно запищало.

— А вот с помощью этой кнопочки можно записать мелодию в память, — сказала девушка. — А у вас мальчик или девочка?

Севастьян не ответил, залился краской, поскорее заплатил за игрушку и убежал.

Весь вечер он провёл, тыча пальцем в клавиши. Но резкие и какие-то бездушные звуки совершенно не складывались в ту привязчивую мелодию, какие бы комбинации Севастьян ни испробовал. Он даже забыл поужинать. Уже за полночь, когда пианино вместо писка начало издавать предсмертные хрипы, Севастьян окончательно разочаровался в своих музыкальных способностях и, виня себя за безрассудную трату денег, выбросил игрушку в мусорное ведро.

Утром он чуть не опоздал на работу, в голове было тихо, и только Севастьян обрадовался, что проклятая мелодия покинула его, как снова начал напевать.

Он узнал о том, что есть специальная программа для телефона, которая умеет распознавать музыку на слух. Оставшись наедине и водя дрожащими пальцами по экрану телефона, Севастьян запустил программу и закричал: «Там, там, там-там-там!» Программа подумала и выдала несколько результатов. Он запустил первый из них и услышал агрессивный и гнусавый голос, который на малопонятном Севастьяну языке рычал какую-то столь же агрессивную и гнусную песню. Севастьян брезгливо поморщился, остановил воспроизведение и попробовал послушать другие варианты, однако всё было тщетно, программа оказалась совершенно бесполезной.

«Там, там, там-там-там!» — тихо подпевал Севастьян звучащей в голове музыке, когда просматривал на экране компьютера финансовый отчёт, когда чистил зубы, когда ложился спать. Он даже не смог посмотреть фильм, потому что постоянно отвлекался от сюжета и вместо реплик героев слышал только «Там, там, там-там-там!»

Промучившись несколько дней, Севастьян решил обратиться к тому, кто разбирается в музыке, а именно к своему сотруднику Сергею. Сергей был личностью неординарной — это проявлялось как во внешности, так и в поведении. У него были длинные, до плеч волосы и окладистая борода, он не ел мяса и не пил спиртного, а летом ходил на работу босиком. Начальство морщилось, но терпело, потому что Сергей, несмотря на свои странности, был ценным сотрудником. Но для Севастьяна в данный момент было главным то, что Сергей, помимо прочего, был профессиональным музыкантом, каждое лето играл на центральной площади города на разных инструментах и часто выполнял обязанности ди-джея на молодёжных дискотеках.

— Серёжа, ты не мог бы, если я напою сейчас мелодию, сказать, откуда она? — обратился к нему Севастьян, когда рядом никого не было.

— Я слушаю, — Сергей обратил к Севастьяну лицо и лучезарно улыбнулся.

— В общем, так, — Севастьян сосредоточился. — Там, там, там-там-там!

Сергей залез в свой рюкзак, вытащил оттуда длинную трубку с дырочками. Наверное, это была флейта. Он приставил её к губам, и Севастьян услышал протяжную и печальную мелодию. Но это была совсем другая мелодия.

— Нет, не похоже. Должно быть не «ту-ту-тууу», а «там, там, там-там-там». Нет, я не могу объяснить.

Сергей попробовал сыграть ещё, но все эти звуки были слишком далеки от звучащей в голове Севастьяна музыки.

— Нет, не то, всё не то. Прости, пожалуйста, и забудь о моей просьбе.

Сергей пожал плечами и вернулся к работе. Кажется, он тут же забыл об их разговоре.

Прошло ещё несколько дней. «Там, там, там-там-там!» — напевал Севастьян, сидя на совещании в кабинете у начальника. Начальник нахмурился, но ничего не сказал. «Там, там, там-там-там!» — напевал Севастьян на улице, в магазине и дома. Когда мелодия по какой-то причине вдруг затихала, ему становилось одиноко. Но потом мелодия возвращалась, и он радовался этому. Знать бы только, что это за музыка и откуда она явилась к нему.

Ответ на этот вопрос пришёл ночью. Внезапно проснувшись, когда вокруг была кромешная тьма, Севастьян понял, что мелодия звучит не у него в голове, а где-то снаружи. Он откинул одеяло, прошлёпал босиком к окну и открыл его. Морозный воздух вместе со снежинками ворвался в комнату, но Севастьян не почувствовал холода, потому что всё его внимание было приковано к тому, что он увидел за окном: три небольших неведомых существа без каких-либо усилий висели на высоте девятиэтажного дома, светились и переливались всеми цветами радуги. И именно они, эти существа, издавали эту мелодию. Там, там, там-там-там! Но насколько же прекрасной была музыка в их исполнении, настолько же ничтожным почувствовал себя Севастьян, ему даже стало стыдно, что все эти месяцы он пытался напевать этот мотив сам. Существа не обращали на Севастьяна никакого внимания, их мелодия, как ему показалось, шла по кругу, но он бы мог слушать её без конца. «Интересно, у них есть какие-либо инструменты или это звучат их тела?» — подумал Севастьян, но тут же понял, что это совершенно неважно. Осторожно, чтобы не помешать небесным музыкантам, он отошёл от окна, оставив его открытым, и залез под одеяло. И почти сразу же уснул под звуки волшебной мелодии, со счастливой улыбкой на лице.

9 октября 2017 г.

## Гриша

Есть у меня друг Григорий, который очень любит рассказывать разные занимательные истории. Только все истории у него звучат как-то странно. Например, соберёт он вокруг себя кружок слушателей и говорит:

— У одного старичка не было детей, поэтому он насобирал на свалке разных деталей и сконструировал себе робота, который стал ему вместо сына. Вот только программ у этого робота не было, и старичок купил книжку по программированию.

Тут Гриша замолкает и начинает со скучающим видом смотреть куда-то в небо. Кто-то не выдерживает и спрашивает:

— А дальше что было?

— Да ничего не было, — невозмутимо отвечает Гриша. — На этом история закончилась.

И все чувствуют себя, словно им показали вкусную конфету, но потом не дали.

Или ещё:

— Где-то далеко на юге есть страна Зомбабве. В ней живёт много колдунов вуду. Однажды там произошла революция, в которой участвовало много зомби.

И дальше — молчок.

И меня, и всех наших общих друзей жутко раздражала Гришина манера рассказывать истории. Представляете, это всё равно, если бы сказка о Красной Шапочке звучала так:

— Однажды мама послала девочку отнести корзинку с пирожками к бабушке, которая жила с другой стороны леса. А в том лесу жил страшный волк.

И на этом конец. Если бы сказка действительно заканчивалась так, то, думаю, во всём мире дети перестали бы слушать сказки.

Но так как Гриша сам исправляться не хотел, то надо было с ним что-то делать. Но что именно — никто не знал. Саня, тихий и интеллигентный мальчик в очках, предлагал после следующей такой истории Гришу поймать и избить. Но я был против насилия и за мир во всём мире, поэтому на этом плане поставили крест. Нужно было действовать иначе.

После очередного рассказа, в котором злой великан открыл ресторан для детей и, конечно же, больше ничего не случилось, я тоже решил рассказать Грише подобную историю. Нашёл его во дворе и начал:

— Одна кружка была навечно прикована…

Тут я многозначительно замолчал. Но Гриша вдруг расхохотался и говорит:

— Так это же не ты придумал.

— Нет, я, — обиделся я.

— Тогда расскажи, что же было дальше? — потребовал Гриша.

Я напряг весь свой мозг, думал-думал, но хоть убей, ничего не смог придумать.

— Эх ты, — сказал мой приятель. — А дальше было вот что: Но однажды эта кружка пропала.

И Гриша тоже замолчал, потому что этого, по его мнению, было достаточно.

И мне раз и навсегда стало ясно, что в мастерстве рассказа мне с ним не тягаться, а перевоспитывать его — глупо.

Но самое удивительное произошло, когда летом мы с Гришей и Саней пошли купаться в море и нашли в песке треугольный камень.

20 сентября 2018 г.

## Войт и Люся

### Ты ненастоящий

Войт и Люся шли по улице и молчали. Войт думал о суете сует, о чём думала Люся — было никому не известно. Улица была малолюдной. Неожиданно Войт сказал:

— Давай обнимемся.

Люся остановилась и глянула ему в лицо. В её красивых глазах вспыхнуло нечто, похожее на смесь ярости и изумления, но вскоре погасло.

— Да ты же ненастоящий, — пробормотала она. — А, ладно. Давай.

Они обнялись, Войт на мгновение положил руки на её спину, почувствовав острые лопатки, но тут же они отпрянули друг от друга, после чего пошли дальше, старательно смотря в сторону.

Через квартал он предложил:

— Если тебе не понравилось обниматься, может, попробуем поцеловаться?

Люся опять остановилась. После некоторого размышления она молча чмокнула его прямо в губы.

— Не так, — сказал он.

Когда его зубы клацнули о её зубы, Войт проснулся. Тут же, не одеваясь, в халате и босиком он бросился на улицу и помчался туда, где он только что целовался с Люсей, но её там не было. Он медленно побрёл дальше, высматривая её среди прохожих, но тщетно. Люди расступались перед ним. Они считали его безумцем.

### Делай всё, что пожелаешь

Войт и Люся сидели на берегу и смотрели на море. Над волнами метались неугомонные чайки.

— Зачем всё-таки ты мне снишься? — спросил Войт совершенно обыденным голосом.

— Потому что мне так хочется, — ответила Люся.

Войт промолчал. Его этот ответ не устраивал.

— Или потому что это тебе так хочется, — добавила она. — Ведь это, как-никак, твои сновидения.

— А прямо сейчас я сплю? — задал он новый вопрос.

— Конечно, спишь, — ответила Люся, и её ярко-красные губы изогнулись в усмешке.

Войт потрогал камень, на котором они сидели. Тот был реален. И солёные морские брызги, летящие в лицо, — тоже.

— Если это мой сон, то, значит, я сейчас могу делать всё, что захочу?

— Да, — подтвердила она. — Делай всё, что пожелаешь.

— Но… — с сомнением произнёс он минуту спустя. — Я не могу!

Люся взглянула на него. Вид у Войта был растерянный и несчастный.

— Значит, ты не спишь.

Сказав это, Люся открыла глаза. Она проснулась.

### Чёртики в глазах

— Когда я был маленьким, тут был пустырь, — сказал Войт.

Они с Люсей стояли рядом с многоэтажкой, окружённой армией разлапистых деревьев. Ветер лениво шевелил придорожную пыль. Людей вокруг было совсем немного, наверное, все прятались от летнего зноя.

— И в те времена у меня был трёхколёсный велосипед, и я носился здесь на нём по глинистым холмам, — продолжал Войт.

— Да, я знаю, — кивнула Люся. — Я в пять лет жила вон в том доме, а потом мы переехали.

— А мы жили в этом трёхэтажном доме, — задумчиво сказал Войт. — А потом родители развелись, и… Так это всё-таки была ты!

— Кто? — удивилась она.

— Та чёрноволосая и чёрноглазая девочка, с которой я однажды встретился на этом пустыре, и я ей что-то рассказывал, а она заявила, что я вру, и это видно по тому, что у меня чёртики в глазах прыгают!

— А-а-а… — протянула Люся. — А ты был тот светленький мальчик с большой круглой головой и большими ушами!

Войт уставился на Люсю. Видимо, ему многое хотелось сказать, но он сдержался.

— Знаешь, а я ведь говорил правду, хотя уже и не помню, о чём тогда рассказывал. А с тех пор кому бы я что ни говорил, все почему-то считают, что я обманываю.

Люся хмыкнула.

— А ты попробуй врать, и тогда тебе все будут верить, — посоветовала она. — Тебе будет двойная выгода: как и от вранья, так и от осознания того, что тебе верят.

— Я не умею. Да и неправильно всё это, — сказал Войт.

— Ну, я надеюсь, ты ведь не дуешься до сих пор на эту маленькую глупенькую девочку? — Люся состроила милую рожицу.

— Нет, конечно. — Войт взял в руки её прохладные ладошки и развернул её лицом к себе. — Но я давно хочу тебе сказать… Я…

Тут Люся прервала его.

— У тебя чёртики в глазах прыгают, — сказала она.

### Об отношениях

— У тебя вид мечтающего идиота, Войт, — сказал Макс, посмотрев на приятеля искоса.

— А?! — словно очнулся Войт. — Что?

— Наверное, опять о Люське думаешь?

— Люсе, — поправил Войт. — И нет. То есть да.

— Прости, но мне кажется, что ты наделяешь её качествами, которых у неё попросту нет. Ты её идеализируешь. А она, возможно, дура дурой!

Этого Войт стерпеть не мог.

— Эй, полегче! — возмутился он. — Не надо так!

— Впрочем, такова мужская природа, — задумчиво продолжал Макс, не обратив внимание на его возмущение. — А у женщин всё не так. Готов поспорить, она тебя считает вовсе ненастоящим…

Войт молчал.

— Мужчина в отношениях довольствуется малым. А ей всегда будет мало. К примеру, вы встречаетесь, а она такая: хочу, чтобы мы всегда были рядом друг с другом. Ладно, говоришь ты, и вы начинаете жить вместе, и ты только рад этому, как она: хочу свадьбу. Зачем свадьбу, не понимаешь ты, ведь нам и так хорошо, но если ты так хочешь, пусть будет свадьба, ведь всё равно ничего не изменится. А потом: хочу новую квартиру, хочу ребёнка… А ты должен, должен, должен…

— Все люди разные, не надо обобщать, — подал робкий голос Войт. — Люся совсем не такая…

— Ты так думаешь? — с горечью сказал Макс. — Но кому об этом знать, как не мне? Ведь женат на ней я…

### Нужно всё прекратить

— Нам нужно всё прекратить, — сказала Люся.

— Что «всё»? — удивился Войт.

— Верно, ничего и нет… — Люся кивнула. — Ты ведь даже не настоящий…

— Но ты же ведь сама мне снишься!

— Ты тоже мне снишься! И это надо прекратить раз и навсегда! Я даже сейчас не уверена, сон это или явь.

— Если это и сон, то я рад, что ты мне опять приснилась, — Войт довольно улыбнулся, что вызвало у неё всплеск возмущения.

— Вот уж дудки! Если ты мне снишься, то я этому совершенно не рада!

— Давай сперва убедимся сон это или явь, а потом будем принимать решения, — предложил он. — Помнишь, мы это уже обсуждали?

Люся молча взяла книгу со стола и раскрыла её. Буквы в словах складывались в сущую бессмыслицу, мало того, слова медленно перемещались по странице, налезая друг на друга. К тому же, она понятия не имела, откуда вообще взялась эта книга.

Войт тем временем рассматривал часы на стене. Вместо чисел по периметру циферблата были какие-то закорючки, а одна-единственная стрелка с неравномерной скоростью кружила в обратном направлении.

— Это сон! — воскликнули они одновременно.

— Раз уж это сон, — сказал Войт, — давай отложим выяснение отношений, пока мы не проснёмся. А сейчас… может быть, давай полетаем?

Люся сощурила глаза, в которых загорелся грозный огонёк.

— Ой… — Войт почесал макушку. — Не знаю, что ты подумала, но я не имел в виду ничего такого…

— Ты понятия не имеешь, о чём я подумала, — тихо сказала Люся. — Ты научишь меня летать?

28 мая — 10 июня 2019 г.

### Разговор по телефону

(Это окончание истории про Войта и Люсю. Если вам хотелось бы считать, что у них всё было хорошо, пропустите, пожалуйста, этот рассказ.)

Он дрожащими от волнения руками держал телефон возле уха и слушал гудки.

— Алло? — раздался наконец чистый и ясный голос, который он почти позабыл.

— Привет, Люся! Это я…

Она его сразу узнала.

— Войт! Рада тебя слышать.

— Как поживаешь? Жива-здорова?

— Отлично поживаю, все живы и здоровы. А ты сам как?

— Тоже живой. Ты почему тогда исчезла? И перестала сниться?

— Мне кажется, мы с тобой говорили последний раз семь лет назад, и я всё тебе объяснила.

— Ты всё объяснила? — искренне удивился он. — А я не помню…

— Раз не помнишь, значит, не так уж важно было. И следа не оставило. Это же хорошо!

— А я о тебе часто думаю, Люся, — признался он дрогнувшим голосом.

— Ох, Войт… — она вздохнула. — Перестань называть меня Люсей, ты же знаешь, что на самом деле меня зовут иначе.

— Знаю. Но даже Макс тебя так иногда называл.

— Это он тебе подыгрывал, дурачок ты эдакий! А Люся умерла, её больше нет. Зачем тебе Люся?

Он помолчал, прежде чем задал следующий вопрос:

— Ты на меня семь лет назад на что-то обиделась?

— Да на что я могла обидеться, Войт? Просто со временем это начало раздражать, твои бесконечные полёты во сне и нежелание дать этой реальности шанс…

— Понятно… — он почувствовал, что ему не хватает воздуха.

— Повторюсь: я не обиделась. Просто устала от того, что ты бежишь от реальности и витаешь в облаках. С тех пор я не вижу снов и очень рада этому.

— То есть ты теперь совсем свободна от прошлого?

— Пошли скрытые упрёки? — она фыркнула. — Ты позвонил только для того, чтобы заставить чувствовать меня виноватой на старости лет? Да брось!

Он выронил телефон. Она услышала звук падения, позвала его по имени, но он уже пошёл в другую комнату, ничего не видя перед собой. Там Войт лёг на диван и тоже умер.

23 апреля 2020 г.

## Папа, который рассказывал анекдоты


Жил был папа, который любил рассказывать своей дочери анекдоты. Причём все анекдоты были почему-то про разных маленьких девочек. Например: «Однажды девочка пришла в детский сад в розовом платье…», ну, и так далее. Пятилетняя Люся падала от смеха на диван и дрыгала ногами. Конечно, папа знал не так много анекдотов и через некоторое время стал повторяться, но Люсе всё равно было смешно, и она считала своего отца самым лучшим человеком в мире.

Когда Люсе исполнилось десять лет, папа продолжал рассказывать всё те же анекдоты. Например: «Сидит маленькая девочка в песочнице с лопаткой…», ну, и так далее. Люсе, которая ходила теперь в четвёртый класс и знала таблицу умножения, было уже не так смешно. Но она продолжала улыбаться, ведь всё-таки любила своего отца.

Когда Люсе исполнилось пятнадцать лет, папа пытался смешить её давно набившими оскомину историями. Когда папа начинал: «Маленькая девочка вернулась домой из школы и говорит маме…», ну и так далее, Люся корчила недовольное лицо и гордо удалялась в свою комнату. Теперь она считала себя самой умной в мире, отец же казался ей глупым и нелепым.

А потом папа умер. Когда это произошло, оказалось, что на самом деле он был роботом. И в нём просто сломалась какая-то маленькая деталь. Однако чинить папу не стали, а просто вынесли его на помойку.

2 июля 2019 г.

## Рюмин и другие

### Затмение

Эрих Атенин, как обычно, занимался переводом двустиший древнеиндийского эпоса «Махабхарата», когда в дверь позвонили. С трудом он оторвался от работы. Дверь слегка скрипнула, и в проёме показалась крупная фигура в светлой куртке. С некоторым изумлением Атенин рассматривал облик своего посетителя, который оказался его старым другом. Алексей Рюмин был выдающимся поэтом современности. Лицо Алексея было измазано чем-то чёрным, куртка была покрыта какими-то подозрительными чёрными пятнами, а в правой руке он сжимал какое-то грязное стёклышко. Однако, лицо его светилось счастьем, а глаза сияли, словно две звёздочки. Брови Атенина помимо его воли поползли вверх.

С ходу, без приветствия, поэт огорошил вопросом:

— Ты на затмение смотрел?

Атенин, голова которого всё ещё была настроена на «Махабхарату», несколько раз моргнул, возвращаясь к реальности. Спустя доли секунды мозг перестроился с санскрита на русский язык, и он осмыслил, что именно его спрашивают.

— Нет, — ответил он и смущённо улыбнулся.

Счастье Алексея померкло, глаза потускнели, руки бессильно обвисли.

— Я, наверное, один такой, — пробормотал он.

Эрих Атенин, увидев, какое разрушительное воздействие оказало одно лишь его слово, попытался исправить ситуацию:

— Да я никогда на него не смотрю…

И он действительно вспомнил, что когда было прошлое затмение, ещё в прошлом веке, он тоже сидел, уткнувшись в компьютер. Алексей, однако, не успокоился. Он горестно покачал головой и сказал:

— Всем всё равно. Всем.

— Ну что ты, наверняка почти весь город смотрел, уверяю тебя.

Лицо Алексея немного просветлело.

— А я и не знал, что оно будет, — начал вдруг рассказывать он. — Сижу, вдруг что-то темнее стало, думаю — тучка, наверное. А потом как в голову ударило, и я побежал на крышу… Еле успел.

— Есть дела поважнее затмения, — сказал Атенин, который чувствовал себя виноватым перед всеми, кто последние полчаса провёл, таращась в небо через закопчённые стёкла.

Губы Алексея изогнулись в усмешке.

— Конечно, — кивнул он.

— Странно… когда я был ребёнком, когда мне это было бы интересно, не было ни одного затмения, — поделился мыслями Атенин.

— Взрослым затмение неинтересно, — подтвердил Алексей.

— На то они и взрослые, — грустно качнул головой переводчик с санскрита.

— Угу, — Алексей уже не выглядел расстроенным. — Какая-то там Луна закрывает какое-то там Солнце… Видывали мы вещи и поважнее… Нас этой ерундой не удивишь…

Эрих Атенин понял, что Алексей перешёл в состояние медленно закипающего чайника. Он примирительно улыбнулся и спросил:

— Ну что ты опять сердишься?

— Я иронизирую, — мрачно изрёк Алексей.

— По-моему, ты просто ворчишь как старый дед.

Алексей хмыкнул.

— Старикам, наверное, затмение совсем уж не нужно. Это же не выборы, не надбавка к пенсии…

— У старых людей просто времени свободного больше, — Эрих оглянулся, где его ждали тексты на древних языках. Слишком он запоздало подумал, что надо бы пригласить друга в комнату, но тот вроде бы и не хотел входить. Алексей на несколько секунд задумался, беззвучно шевеля губами. Наконец, он выдал:

— Я взросел, да. Суров и деловит.
И разумом нешуточным богат.
Затмение звезды меня не удивит,
Равно и пламенеющий закат[1].

Атенин внимательно выслушал, а потом сказал:

— «Я повзрослел» — так лучше.

— Я ни на кого не намекаю, — Алексей словно бы не расслышал поправки.

— Или: «Я взрослым стал».

— Нет, не лучше! — возразил поэт. — Я так думал.

— В твоём варианте ритм сбивается. Прочитай вслух, — миролюбиво предложил Атенин.

— Ничего там не сбивается. После «взросел» есть пауза.

— Ты опять споришь? — Эрих вздохнул.

— Конечно!

— В последних трёх строках у тебя ударение на второй слог, а в первой строке — на третий.

— Такой я. Такая у меня вот поэзия. Там точка есть. Будете спорить? — неожиданно он перешёл на «вы».

— Да, ты — поэт, — Атенин выбросил белый флаг.

— Ты точку после «да» слышишь? — не сдавался Алексей.

— У тебя точка слогообразующий элемент?

— Точка — это пауза, — пояснил Алексей голосом, которым разговаривают воспитательницы детского сада с неразумными малышами.

— Понятно. Спорить я не хочу. Чтобы не затмить твою славу, Алёша. Я просто хотел сделать как лучше. Просто, если стихи получились плохие — я так и говорю: «Дрянь Вы сочинили, уважаемый Алексей Андреевич!»

— Вы, уважаемый Эрихтоний, наверное, так сейчас и думаете, — улыбка на лице Алексея получилась совсем печальной. — Я согласен, что там в ритме есть сбой…

Поэт выглядел совсем сконфуженным. Атенин опять оглянулся на свой компьютер.

— А если так: «Серьёзен я, суров и деловит…» — и он опять прочитал всё стихотворение до конца.

— Мне не нравится, — Атенин был необдуманно искренен.

— Так бы и сразу. Весь стих — дрянь?

— Я бы ещё поработал над ним… — начал говорить Атенин, но Алексей, не слушая его, уже поднимался по лестнице.

На крыше было свежо, но уже ничего не осталось от того мистического настроения, которое было, когда Луна более чем наполовину закрыла звезду по имени Солнце. Там он сел на кем-то принесённый раскладной стульчик и долго смотрел куда-то вдаль, по направлению резво бегущих по небу облаков…

* * *

Эрих вернулся за компьютер, но ему уже не работалось. Он чувствовал, что снова повёл себя с другом не так, как следовало бы. Он посмотрел в окно, но в небесах не осталось никаких следов от затмения. Эрих выключил компьютер, пошёл на кухню, поставил на плиту чайник и наблюдал за горением газа, пока чайник не начал сердито посвистывать. В дверь опять позвонили. Налив в чашку кипяток, он поспешил открыть новому незваному гостю. На пороге стоял Моисей Мстиславович Дюг. Он лукаво улыбался в бороду и одновременно набивал трубку.

— А вот Солнечного затмения не желаете? — спросил он.

— Нет, — улыбнувшись, ответил Эрих.

— Напрасно, — пророкотал Моисей Мстиславович.

— Я уже старый, и такие пустяки меня не интересуют, — с грустью поведал переводчик.

— Как? — притворно изумился Моисей Мстиславович. — А через закопчённое стёклышко глазеть? А зарисовывать в тетрадку в клеточку, заполняя контур обведённой карандашом чашки?

— Есть интереснее дела… К примеру, узнать результаты выборов… посмотреть в журнале неприличные картинки… выпить содержащий алкоголь напиток…

Голос Эриха был весьма печален.

— Ну ведь вы, сударь, этим не занимаетесь, верно?

— Нет, — покачал головой Эрих. И уточнил:

— Сейчас — нет.

Моисей Мстиславович счастливо захихикал.

Когда Эрих Атенин, наконец, взял в руки чашку, чай уже остыл, и ему пришлось пить его холодным.

30 марта 2006 г.

### Хрю

Был обычный, ничем не примечательный день. Эрих Атенин, провинциальный переводчик с санскрита, сидел у открытого окна и лицезрел окружающий мир. За окном был жаркий июль, слышался щебет птиц, шум автомобилей, крики играющих детей. Некоторое время Эрих наблюдал за игрой, но ничего не понял. Игра показалась ему странной. Сам он совсем забыл, были ли в его детстве такие игры. Эрих тяжело вздохнул и начал поедать пирожное с кремом. Второе по счёту. И не последнее.

Эриху было тоскливо. Его ждала работа, которую он любил и которой он гордился — перевод очередной пураны с древнего и дивного языка. Но почему-то сейчас одни мысли о переводах повергали его в печаль и уныние. Но с чем же это было связано? Несколько дней назад переводчику позвонили из издательства и сообщили о пиратском издании томика с ведическими текстами, среди которых было несколько переводов Атенина. Секретарь издательства поинтересовался, не знает ли Эрих что-нибудь об этом. Эрих не знал, Эрих был удивлён и раздосадован. А вчера его у подъезда остановил некий кришнаит в оранжевых штанах, с требованием объяснить глубинный смысл одного отрывка. Эрих еле отбился от него, он был лингвист, а не философ. Сегодня же, подняв телефонную трубку, Атенин услышал чужой разговор. Гнусавый парень заплетающимся языком требовал привезти ему бутылку пива, его собеседница мотивировала отказ нецензурной бранью. Голос девушки был вульгарен и неприятен. Эрих послушал немного, потом задумал было оборвать пьяную болтовню, но не решился, стушевался и осторожно положил трубку на аппарат. Наверное, опять к их телефонной линии подключились какие-то подонки. Возможно, опять будут телефонные счета с большими суммами за чужие переговоры, но сейчас Эрих решительно не захотел с этим разбираться, а вместо этого достал из холодильника коробку с пирожными, заварил чай и уселся к окну бездельничать.

В дверь позвонили. На пороге стоял Алексей Рюмин, старый друг Эриха. Его огромная фигура излучала энергию. Он вошёл в комнату, раздвигая воздух и пространство, словно атомный ледокол — арктические льды. Эрих почувствовал себя маленьким, ему захотелось спрятать своё тело в каких-нибудь утёсах.

— Привет! — сказал Алексей, и от его звучного голоса зазвенела посуда на кухне.

Эрих молча смотрел, как его друг садится на его место, в кресло у окна, и одним движением заглатывает последнее пирожное. Тем не менее, он не мог сердиться. Разве можно было сердиться, глядя на безмятежные, умиротворённые очи Алексея, которыми он как будто освещал близлежащее пространство.

— Алло? — сказал Рюмин, не услышав ответного приветствия.

— Привет-привет, — спохватился Эрих. — Угощайся пирожными, пожалуйста.

— Спасибо, — Рюмин, которого многие считали выдающимся поэтом современности, скромно кивнул.

«Наверное, написал какую-то новую поэму, — с завистью подумал Эрих. — А я уже две недели толкусь на одном месте…»

Однако, глаза Алексея начали тускнеть, его мощные плечи поникли. Казалось, всю свою жизненную энергию он потратил на то, чтобы войти в эту комнату и сесть в это кресло.

— Трудно признаваться самому себе в таких вещах, — произнёс наконец поэт, — но уже второй месяц я не написал ни строчки. А как у тебя дела?

— Так я тоже… — пробормотал Эрих. — Но…

— Что «но»? — возмутился Алексей. — У всякого Федорки свои отговорки. Стыдно! И вот так всю жизнь!

Эрих поник головою. Ему стало стыдно. За себя, за Алексея и даже за девицу из телефонной трубки, которая не хотела везти своему парню пиво.

— Старые мы стали и тупые, — смиренно произнёс он.

— Ну, по крайней мере, ты в гораздо меньшей степени, чем я, — галантно произнёс Алексей, но переводчик даже не заметил его комплимента.

— Все одинаковые, — вздохнул Эрих, усаживаясь во второе кресло. — Но что поделать?

— А что тут сделаешь?

Они помолчали.

— Хотя… — Алексей некоторое время посвятил рассматриванию девушки в лёгком белом платье. — Хотя можно поступить вот так: собраться и пойти по дороге из жёлтого кирпича в изумрудный город, как некоторые. Кому сердце нужно, кому храбрость, кому мозги…

Эрих задумался. Поэт меж тем продолжал разглагольствовать:

— Но мы ж ленивые… Не пойдём никуда. Разве мы можем оторвать свою задницу от такого удобного, мягкого кресла? Которое нежно принимает в свои объятия твоё уставшее и вялое тело? Да ещё если рядом корыто с вкусными и ароматными помоями?

— Неужели мы такие? — грустно покачал головою Эрих. — Старые ленивые жирные тупые свиньи…

— Хрю! — сказал вдруг Рюмин.

Эриху показалось, что в глазах друга постепенно разгораются весёлые огоньки.

— А ну-ка, дай бумагу! — потребовал Рюмин.

В первую секунду Атенин почему-то подумал, что поэт просит туалетную бумагу, но через мгновение понял, что ошибся, однако, ему стало неудобно за своё замешательство.

— На столе, возле клавиатуры… — пробормотал он.

Рюмин завладел бумагой и вытащил из кармана шариковую ручку. «Неужели наш нехитрый разговор вдохновил его на написание новой поэмы?» — обрадовался про себя Эрих. Впрочем, обычно всё происходило иначе. Частенько Алексей Рюмин сочинял что-то экспромтом, потом записывая стихи на бумаге. Иногда же, наоборот, он запирался у себя в квартире и не выходил несколько дней кряду, а потом всем показывал исписанную вдоль и поперёк тетрадку.

Процесс творчества был недолог. Однако, когда Алексей закончил, его плечи опять гордо развернулись, а на лице опять появилось чувство уверенности и умиротворённости. Он поднялся, откашлялся и объявил:

— Стих.

Эрих с улыбкой приготовился слушать. И вот что он услышал:

Хрю!
Хрю-хрю? хрю-хрю!
Хр-р-р, пс-с-с…
Хрю-хрю? Чавк-чавк.
Пук-пук. Пс-с-с…
Хрю-хрю, чавк-чавк!
Хр-р-р, пс-с-с!
Чавк-чавк, хрю-хрю!
Пук-пук, хр-р-р-р.

Закончив декламацию, Алексей чинно поклонился и вновь сел. Эрих некоторое время не мог произнести ни слова. Поэт со скромным видом ждал первых отзывов.

— Ну… Алексей, теперь я тебя сразу уважать начал, — Эрих попробовал перевести всё в шутку.

Но почему-то Алексей не понял шутки. Мало того, Эриху показалось, что его заминку с ответом друг принял за восхищение.

— Заметь, я первый такое придумал, — молвил он. — Теперь я пойду. Поспешу в редакцию, может быть, ещё успею, в завтрашнем выпуске напечатаю.

Эрих не знал, что и сказать.

— Хрю! — сказал Алексей Рюмин, крепко пожал Эриху руку и умчался прочь. Словно реактивный самолёт. Вслед за ним, ноги Эриха сами вынесли своего хозяина на лестничную площадку. Опомнился переводчик только на первом этаже. Рюмина уже и след простыл.

— День добрый, — поздоровался с Эрихом сосед, Моисей Мстиславович Дюг, который жил несколькими этажами выше него. — Не правда ли, замечательная погода?

— Хрю! — ответил Эрих. — Хрю-хрю…

28 июля 2008 г.

### Имя

— Привет! А я ёлочку купил!

На пороге стоял Алексей Рюмин. Лицо его расплылось в широкой улыбке. В мощном кулаке он сжимал какое-то потрёпанное хвойное растение, которое при ближайшем рассмотрении оказалось вовсе не елью, а сосной. Эрих Атенин обречённо вздохнул и посторонился, пропуская друга в квартиру. Алексей мощно двинулся вперёд. От него пахло морозом и пивом. На ковёр посыпались сосновые иголки.

— Привет, привет… — запоздало отозвался Эрих.

Рюмин, молодой, но широко известный в узких кругах поэт уселся в кресло. Хозяин устроился во втором кресле напротив. Фигура Алексея дышала здоровьем и бьющей ключом энергией. Эрих же был вял и безрадостен. В комнате царил беспорядок. Повсюду валялись раскрытые книги вперемешку с фантиками от конфет. Рюмин недолго думая протянул руку, взял со стола конфету и отправил её в рот, фантик от неё он почему-то спрятал в карман.

— А я стих новый написал. О жизни, — сообщил поэт, оглядываясь в поиске новой конфеты. Но, похоже, конфет больше не осталось.

— А я… вот… — Эрих развёл руками.

— Что? На носу праздники, а ты хандришь? Смотри, какая ёлка! — Рюмин постучал деревом об пол.

— У меня депрессия, Алексей Андреевич… За целый месяц не перевёл ни строчки.

Рюмин нахмурился. Он искренне хотел помочь другу, но не знал, как. Лично его, как ему казалось, поэтическое вдохновение не покидало ни на минуту. Всё бумажное в его квартире было исписано стихами собственного сочинительства, газеты, обои, даже рулончик туалетной бумаги не избежал этой участи.

— Ты знаешь Фредриксона из четвёртого подъезда? — спросил поэт, быть может, ему удастся отвлечь Эриха от грустных мыслей.

— Нет, что-то не припоминаю…

— Да брось, знаешь: он такой странный, математик, постоянно ходит в чёрном!

Атенин слабо улыбнулся. Поэт знал всех и вся, у него был огромнейший круг общения, чего нельзя было сказать о самом Эрихе.

— Я тебя с ним обязательно познакомлю, — заявил Рюмин. — Он пишет научно-фантастические повести…

— Вспомнил! Ты мне приносил что-то из его прозы, про пришельцев, тарелки…

— Ага. Третьего дня я был у него в гостях. Знаешь, он поделился со мной, что самое трудное для него — придумывать имена для главных героев.

— Это потому что каждый должен заниматься своим делом, — проворчал Эрих. — Поэт должен писать стихи, переводчик — переводить, математик — рассчитывать формулы. Если я, к примеру, начну печь хлеб, а ты будешь работать в кузнице, разве из этого выйдет что-нибудь хорошее?

Алексей представил себя у наковальни, с тяжёлым молотом в руке, его физиономия вновь осветилось мечтательной улыбкой. Эрих кашлянул.

— Хм-м-м… — протянул поэт. — А помоги мне подобрать рифму для слова «кувалда».

— «Балда».

— Перестань киснуть! Слушай дальше. Я по доброте душевной вызвался помочь ему с именами, дал номер телефона. Так Фредриксон меня просто замучил! Днём он в Университете, литературным творчеством занимается по ночам, и не давал мне выспаться! Поднимаешь трубку, на часах два часа ночи, а там Фредриксон с вопросом: «Помоги с именем для главной героини, девушка с сильным характером, блондинка, папа работает в военном министерстве…»

— Представляю… и чем всё закончилось?

Рюмин несколько смутился.

— Ну… я решил эту проблему. После того, как я предложил назвать ему персонажей «Вовой Пукиным» или «Оля Гангрена», звонки прекратились. Этот Фредриксон далеко не дурак. Неделю назад он позвал меня в гости. Оказывается, он решил сделать специальную программу, которая помогает придумать имя. Как ты знаешь, любую текстовую информацию можно представить в виде чисел. «А» — это один, «б» — два, и так далее. То есть любое слово можно перевести в некоторое число. Далее это число некой математической функцией преобразуется в другое число. А потом результат преобразуется в новое слово. Понял?

— А какая функция?

— Функция может быть любая: умножение на некоторую константу, квадратный корень, десятичный логарифм… Но какую формулу использует сам Фредриксон — он не сказал.

— Но ведь может получиться так, что на выходе получится какая-то непроизносимая комбинация букв, подряд одни гласные, к примеру.

— Фредриксон не дурак, он всё предусмотрел! — Рюмин весь сиял от восторга, словно он сам всё это придумал.

— Но зачем на вход подавать какое-то слово? Можно было бы генерировать любое случайное имя. Нажимаешь кнопку — а компьютер печатает: «Боб Рогаткин».

— Нет, случайное имя — это совсем не то. Это будет словно слово без души. Просто набор звуков. Неужели ты не понимаешь? Кстати, от зелёного чая я бы сейчас не отказался.

Эрих безропотно поднялся и поплёлся на кухню. У него был смиренный и несчастный вид. Однако, рассказ его заинтересовал.

— А что было дальше?

— Мы начали вводить в программу разные слова. И ты знаешь, имена получались неплохие. Исходное слово, зашифрованное в имени, словно наделяло полученное имя какими-то своими смысловыми ассоциациями… и под конец в шутку мы начали вводить туда имена знакомых… И твоё имя и фамилию тоже.

— И что получилось?

— «Печальный толмач».

— Ерунда какая-то, — рассердился Эрих. — Ты уверен, что эта программа по-настоящему работает, а не берёт откуда-то готовые слова и случайно комбинирует их?

— Я видел саму программу. В ней 20 строчек кода, — Рюмин скромно умолчал, что совершенно не разбирается в программировании.

— Что же она выдала, когда вы ввели твоё имя?

— Не помню, — отмахнулся поэт. — Какая-то несущественная ерунда. Но когда мы набрали имя президента…

Он сделал эффектную паузу.

— Что? — не выдержал Эрих.

— На экране появилось непечатное ругательство. Фредриксон сам не поверил, набрал снова — и получилось то же самое. Мы ввели имя премьер-министра. Тоже получилось бранное слово. Спикер парламента — «лицемерный ублюдок». Губернатор — «похотливый вор». Мэр — «злобный подонок». И так далее! У меня волосы дыбом поднялись!

— Невероятно!

— Завтра мы продолжим наши опыты. Непонятно каким образом программа зрит прямо в корень вещей. Фредриксон в полном недоумении. Сам не ожидал, что будет такой результат.

— А можно я тоже пойду? Хотелось бы ввести пару-тройку имён…

* * *

— Алло, Алексей Андреевич?

— Привет, Эрих! Как твои дела? Перевёл что-нибудь?

— Я звоню вот по какому поводу… ты обещал познакомить меня с Фредриксоном…

— Эрих, это невозможно… Фредриксона вечером того дня, когда я заходил к тебе… Фредриксона сбила машина. Он умер на месте. Компьютер же он носил всегда с собой — всё вдребезги. Ничего не осталось. Всё погибло…

26 декабря 2008 г.

### Тетради

— Некогда в городе Хорбурге… — неожиданно начал рассказывать Эрих Атенин.

— Стоп, стоп, стоп! — замахал рукой Алексей Рюмин, выдающийся поэт современности. — Это что такое?

Друзья сидели за столом и из красивых старинных чашек пили чай.

— Да вот, решил тебе рассказать одну историю… — смутился Эрих. — Не надо?

Алексей взял в свою громадную ладонь с блюдца кусок торта и отправил его в рот.

— Валяй дальше, — жуя, разрешил он. — Реальная история-то?

Эрих кивнул.

— Люблю жизненные истории, — сказал поэт. — В Хорбурге, говоришь? У меня там двоюродный брат живёт. Работает в налоговой полиции. Продолжай!

— Только не перебивай.

* * *

Некогда в городе Хорбурге жил скромный человек по имени Сергей Таранов. Он работал бухгалтером, был женат на такой же скромной, как и он сам, женщине, но детей судьба ему не подарила.

Однажды у него выдался на редкость неудачный день. По дороге на работу его обрызгал водой проезжавший мимо автомобиль; на работе начальник накричал ни за что ни про что; в магазине мило улыбнувшаяся продавщица обманула его со сдачей. Вернувшись домой, Таранов задумался как о том, что с ним произошло, так и о вещах более возвышенных — о человеческой природе.

«Вокруг нас творится множество неправедных дел, — подумал он. — Нас окружают плохие люди».

На следующий день Таранов завёл себе специальную тетрадочку. Он стал заносить в неё имена людей, которые совершали какие-нибудь неблаговидные поступки, как на глазах самого Таранова, так и заочно, но в этом случае он пробовал уточнять дошедшие до него слухи.

Первую страницу тетради заняли первые люди города.

Спустя некоторое время Таранов понял, что одного списка злых людей недостаточно, и он начал обозначать в тетради напротив имени и фамилии специальными значками прегрешения той или иной личности. Так, цифра «7» обозначала прелюбодеяние, «9» — обман и так далее. Если же проступок был не так ужасен, бухгалтер записывал одно только имя. Стоит ли упоминать, что имена первых людей очень быстро украсились целыми гирляндами цифр.

Когда был исписана последняя страница тетради, Таранов взял следующую.

Примерно посредине седьмой тетради он нашёл у себя в спальне носовой платок своего лучшего друга. Платок Таранов незаметно выбросил, но аккуратно записал в тетради имена жены и друга. Жена, впрочем, вскоре от него ушла, он остался один в пустой и тёмной квартире. Но зато больше никто не мешал ему записывать в тетрадях имена плохих людей.

Когда начался экономический кризис, Таранова уволили в связи с сокращением штатов. О чём ему и сообщили всё с той же милой улыбочкой, которую он так ненавидел в людях.

В особой тетради, с красной обложкой, Таранов в тот день записал: «Люди чем-то похожи на собак. Норовят укусить и облаять».

Через несколько лет, которые он провёл в пристальном наблюдении за людьми и кропотливом ведении записей, Таранов умер. Когда его тетради нашли, оказалось, что в них занесены имена всех жителей города старше восемнадцати лет. Последней строчкой в последней тетради стояло имя самого покойного. Все решили, что Таранов зачем-то проводил перепись населения.

— А что значат цифры?

— Ну, посмотрите, больше всего цифр рядом с именами главных благодетелей и самых достойных людей нашего города. Несомненно, этот человек так зашифровывал их добрые дела и поступки. Как, вы говорите, его звали?

Тетради отдали в музей. Там они покрылись плесенью и испортились.

* * *

— Это всё, что ли? — спросил Алексей. Одновременно с этим он окинул взглядом пустую коробку от торта, и нельзя было понять, о чём он спрашивает, о рассказе или о лакомстве.

— Да, — ответил Эрих. — Конец.

— Нет, такие истории я не люблю, — поэт вздохнул. — Не знаю, что и сказать тебе, чтобы тебя не покоробило. Не люблю. И точка!

Эрих тоже вздохнул и замолчал. За окном шёл тёплый весенний дождь.

8 апреля 2009 г.

### Энтропия

Поэт Алексей Рюмин вышел на балкон подышать свежим воздухом. Весна в этом году выдалась на удивление прохладной. Алексей вздохнул полной грудью, сжав в мощных руках балконные перила, и счастливо воззрился на раскинувшуюся перед ним панораму города. Он жил на двенадцатом, последнем, этаже, и весь город перед ним был как на ладони. Утро было в самом разгаре. Где-то к востоку уже вовсю дымила какая-то труба, по улицам деловито сновали автобусы и автомобили, рабочий люд расползался по местам своей трудовой деятельности. «Вот она, весна жизни», — подумал Алексей с теплотой в своём добром сердце.

Потом он выкурил сигарету, выкинул окурок вниз и перекинул одну ногу через перила. В зубах он зажал какой-то бумажный лист, согнутый несколько раз. Алексей ловко перебрался на балкон соседней квартиры, громко постучал в оконное стекло, и через мгновение он уже входил в чужую комнату. Хозяин был дома. Йохан Фредриксон сидел в полутьме за компьютером и что-то программировал. Фредриксон был математик и преподавал в местном университете.

— Доброе утро, Фредриксон, — поздоровался Алексей.

Фредриксон растерянно посмотрел на него и кивнул. Это был немолодой уже и очень необщительный человек, одетый во всё чёрное.

— А я тут это… принёс тебе свою новую публикацию, — Алексей показал ему то, с чем он явился — городской еженедельник, на первой странице которой была напечатана его собственная физиономия и его же собственные стихи. На фотографии в газете Рюмин выглядел, словно пророк из светлого будущего или, по крайней мере, как путешественник из дальних стран.

— Поздравляю, — тихо произнёс Фредриксон и опять углубился в свою работу.

Алексей немного посидел в тишине, крутя головой по сторонам, а потом спросил:

— Что делаешь?

От громкого звука его голоса Фредриксон испугано вздрогнул. На экране перед ним проворно сновали туда-сюда какие-то разноцветные точки.

— Мой новый проект, — неохотно ответил он.

Алексей придвинул стул ближе.

— Это вот что? — ткнул он пальцем в экран.

Фредриксон вздохнул и объяснил:

— Это модель вселенной. Точки — это звёзды. Или даже галактики, — добавил он после некоторой заминки.

— Или молекулы, — передразнил его поэт. — А чего они скачут?

— Они перемещаются согласно физическим законам, — покорно ответил Фредриксон, но тут Алексей перебил его.

— Ага! — вскричал он. — Я всё понял! Вот это число изменяется!

— Ну, да, — сказал Фредриксон, посмотрев, что тот показывает. — Оно и должно меняться. Это энтропия.

— Что-что? — опешил поэт. Ему показалось, что этот термин из области физиологии, а не физики.

— Энтропия — это, скажем, мера хаотичности, — пояснил Фредриксон. — В закрытых системах она всегда увеличивается. Или, чтобы тебе было понятно: всё в этом мире изменяется от порядка, логоса, к беспорядку, хаосу.

— А разве не наоборот? — Алексей подозрительно прищурился.

— Нет-нет, что ты! — Фредриксон, казалось, даже слегка рассердился. — Это сорок лет назад в наших школах могли сказать такое, но тогда господствовали утопические научные теории!

— Сорок лет назад я ещё не родился, — заметил Алексей, доброжелательно улыбнувшись. — Вообще, люблю я заходить к тебе, всегда узнаю что-то новое.

Он достал блокнот и аккуратно записал в нём: «Хаос, логос, энтропия». Здесь Алексей записывал творческие идеи и всё, что могло пригодиться ему при сочинении стихов. Фредриксон знал о назначении блокнота, поэтому особо не удивился.

— Так это, значит, вселенная, — поэт придвинул стул ещё ближе.

— Модель вселенной, — поправил его Фредриксон.

Точки на экране двигались с какой-то угрожающей предопределённостью. Вдруг они начали собираться все в одном месте. Число, показывающее энтропию, росло и росло.

— Что это? — вскричал Алексей.

— Полагаю, коллапс вселенной, — спокойно ответил Фредриксон. — Все звёзды собрались в одной точке пространства.

— Не все! — Алексей показал в угол экрана. — Эти вот почему-то отрываются от коллектива!

— Да, действительно, — не стал спорить Фредриксон. — Вся вселенная собралась в одной точке, кроме этого отщепенца.

Алексей задумался, а потом спросил:

— Фредриксон, а что стало со всеми этими звёздами, с существами, которые их населяли?

— Все погибли, — ответил математик. — Разве что в этой улетевшей системе кто-то остался.

— Как это — все? — не поверил поэт.

Одиночная точка удалялась на экране всё дальше и дальше, а потом вылетела куда-то за пределы видимой области и исчезла. Фредриксон остановил работу программы.

— А мы, наше Солнце, — спросил Алексей, — мы погибнем вместе со всей вселенной или улетим в пустоту?

— Не знаю, — ответил Фредриксон. — Учитывая то, что, согласно этой модели, спасся всего один мир из миллионов, наше Солнце, скорее всего, погибло.

— Ужас! — Алексей мертвенно побледнел.

— Успокойся, это всего лишь математическая модель, к тому же гипотетическая.

— То есть ничего общего с реальностью она не имеет?

— Ну, как это не имеет… — Фредриксон почесал за ухом. — Энтропия вселенной, так или иначе, будет возрастать, и мы все когда-нибудь погибнем, и над всем безраздельно воцарится мрак…

— Ужас! — повторил Алексей.

Фредриксон лишь развёл руками.

— Я тебе не верю, — твёрдо сказал Алексей. — Нас, человечество, ждёт светлое будущее. Нельзя всё сводить к одним лишь числам. Числа — они бездушные. Когда-нибудь они тебя погубят, Фредриксон.

Математик незаметно усмехнулся.

— Ну разве числа могут отразить стремление человека к совершенству? — продолжал с сияющими глазами Алексей Рюмин. — Стремление к красоте, справедливости, порядку!? Через несколько десятков лет мы построим первые поселения на Юпитере, покорим дальний космос, а потом… потом сами будем перемещать звёзды, как нам заблагорассудится! И согнём твою энтропию в бараний рог!

Фредриксон, казалось, потерял дар речи.

— Давай, я почитаю тебе свои стихи, — немного успокоившись, сказал поэт. — А потом я пойду… У меня ещё несколько экземпляров газеты осталось разнести.

Алексей встал, поставил одну ногу на стул, на котором сидел, а одну руку простёр куда-то в сторону, откашлялся и начал декламировать:

— Квант красоты
на корабле
отправим мы
в чёрную дырку!

23 апреля 2009 г.

### Трудности сочинительства

Алексей Рюмин по пути из кухни, где он только что плотно пообедал, в гостиную задержался у зеркала. Что же остановило его? Что узрел он в холодных стеклянных глубинах? Из зеркала на него смотрел мужчина средних лет, высокий, с могучей грудной клеткой и широкими плечами, вполне симпатичный (так, по крайней мере, казалось самому Рюмину).

«А я ведь ещё ничего, — подумал Алексей. — Я ведь ещё ого-го!»

Потом Рюмин подумал о женщинах. Вдруг его жизнерадостный взор несколько поблек. Причиной тому была некоторая выпуклость в области повыше ремня. И эта выпуклость в последнее время почему-то стала приобретать некоторую солидность и как бы заявляла о том, что обосновалась тут надолго. Рюмин перестал думать о женщинах, раздражённо посверлил взглядом выпуклость на животе своего зеркального двойника, настроение поэта испортилось.

В гостиной Рюмин достал из шкафа непочатую бутылку грузинского коньяка, рюмку, поставил всё это на столик и уселся в удобное кресло, которое с готовностью приняло в объятия его поэтическое тело. Но едва Алексей откупорил бутылку и с предвкушением поднёс бокал ко рту, как в прихожей раздался звонок. Раздражение овладело душой поэта. Однако, делать вид, что тебя нет дома, было нежелательно, тем более, что это могли быть почитатели его таланта, а к неожиданному появлению таких особ у Рюмина была слабость.

Хозяин резво припрятал бутылку — ему не хотелось, чтобы кто-то, коллега, знакомый или вовсе посторонний подумал, пусть мимолётно, что у знаменитого поэта имеются какие-либо проблемы со спиртным. Или даже подумают, что он алкоголик! Какие глупости! Всего лишь ежедневная порция, активизирующая его жизненную энергию и трезвость мышления.

Открыв дверь, Рюмин увидел маленького сутулого человека в чёрном. Это был не коллега и не почитатель его поэзии. Маленького человека звали Йохан Фредриксон, он жил в соседнем подъезде и преподавал математику в местном университете. Кроме того, он сам пробовал заниматься сочинительством, по мнению самого Рюмина, довольно бездарно. И даже свели знакомство они через одного маститого писателя и потом продолжили общение на темы литературного творчества.

Рюмин сразу вспомнил, зачем Фредриксон приходил в прошлый раз, и сходу оглушил пришедшего:

— Привет, Фредриксон, проходи! Я придумал имя для твоей героини…

У математика всегда возникали большие сложности с придумыванием имён героев своей писанины. Порой одно имя отнимало у него больше недели. Он записывал один вариант, второй, вычёркивал, и весь этот процесс здорово изматывал как автора, так и окружающих.

— Ну, эта женщина, которая летает на тарелке и спасает космос от злых пришельцев из другой галактики, — продолжал Рюмин. — Она у тебя блондинка, ходит с распущенными волосами, вся в чёрной коже, а губы накрашены специальной помадой с афродизиаками…

Фредриксон отшатнулся и побледнел. Рюмин всё перепутал, а кое-что вовсе присочинил.

— У неё не тарелка, а межзвёздный телепортатор, — тихо попробовал возразить он.

Но Рюмин его не слушал. Он затолкал гостя в комнату, усадил его в кресло и продолжал:

— Итак, назови её Прасковья Подмышкина!

Слабая конвульсия пробежала по телу Фредриксона. Впрочем, фамилия «Подмышкина» была гораздо лучше фамилии «Пукин», которой Рюмин предлагал назвать одного из главных героев около полугода назад. Фредриксон расстегнул ворот рубашки и тяжело задышал. Поэт ничего не заметил и спросил:

— Хочешь чаю?

Про коньяк не стоило упоминать хотя бы потому, что Фредриксон был строгий трезвенник и не пил даже пива.

— Воды… если можно… — отозвался он.

Когда Рюмин вернулся со стаканом воды, то только сейчас заметил, что гость явился не с пустыми руками, а с небольшой папкой. А это значило то, что Фредриксон принёс ему своё новое творение.

— Да, — подтвердил тот. — Я закончил новую повесть. И ту героиню, о которой ты думал всё это время, я назвал несколько иначе.

— Зря! Эх, зря! — Рюмин шутливо погрозил пальцем. — Ладно, давай сюда повестушку!

Фредриксон слегка дрожащими пальцами открыл магнитные защёлки на папке и вручил поэту небольшую стопку отпечатанных листов.

Рюмин углубился в чтение.

Прошёл час. Поэт отложил последнюю страницу и, сложив пальцы, с насмешкой воззрился на соседа. Фредриксон смотрел на него с тоскливым ожиданием, в его взгляде было нечто собачье.

— Дочитал, — констатировал факт Рюмин.

— Ага, — кивнул Фредриксон. — Что скажешь?

— Ты назвал ту героиню по-другому, — хмыкнул Рюмин. — И вообще всё переиначил.

— Но… — Фредриксон развёл руками.

— А сама идея мне не нравится. Ты опять вкладываешь идеи в голову читателю. И какие? Что человеческое начало по своей природе порочно? Что человечество — не высшая форма существования разума, а какой-то вирус?

Рюмин всё больше входил в раж и начинал бить могучим кулаком по подлокотнику кресла. Фредриксон слабо попробовал что-то возразить, но тщетно.

— Но не это главное! — гневно сверкал глазами поэт. — Знаешь, что самое печальное в твоём творчестве? Вот о чём ты здесь пишешь? Какие-то космические пауки, перебрасывают паутину со звезды на звезду, собирают с жителей планет кровавую дань… А теперь представь, что после того, как ты это написал, где-то там, в глубинах космоса действительно обитают теперь такие вот насекомые!

— Пауки — не насекомые, — машинально возразил Фредриксон, но не был услышан.

— Пойми ты, дурья башка! — грохотал Рюмин. — Творчество должно созидать светлое, доброе, вечное! А не вот этих вот галактических монстров! Тьфу-ты, мерзость какая!

Если бы Фредриксон знал, что поэт с детства панически ненавидит пауков, то, возможно, сочинил бы что-то другое. А теперь ему оставалось лишь сидеть и слушать громогласный поток речей Рюмина.

— Вот напиши ты: «люди — убийцы». И люди станут убийцами! — продолжал поэт. — Напиши: на Бетельгейзе живут слизни-убийцы! И они будут жить там!

Фредриксон опять открыл было рот, но Рюмин перебил его:

— Да, я знаю, что Бетельгейзе — это звезда, жизнь на звезде невозможна. Я имел в виду планету, вращающуюся вокруг неё.

— Возможность существования планетной системы там сомнительна, — вставил Фредриксон.

Рюмин пронзил гостя пламенным взглядом так, что Фредриксон осёкся.

— Ты мою последнюю поэму читал? — спросил Алексей с нажимом.

Поэму эту опубликовал местный литературный журнал «Голубой фонарь».

— Да, читал, — ответил Фредриксон. — Хорошая поэма. Светлая, добрая, вечная.

Услышав такое, Рюмин оттаял. И даже почувствовал некоторую неловкость за то, что так критично отнёсся к начинающему литератору.

— Ты это… — сказал Алексей в дверях, когда Фредриксон уходил. — Пиши ещё.

Математик улыбнулся, попрощался и направился к лифту. Когда створки лифта отворились, Фредриксону пришлось выпустить какую-то высоченную женщину в странном блестящем костюме.

Не успел Рюмин достать коньяк во второй раз, как в дверь опять позвонили. Наверное, Фредриксон что-то забыл. Но это был не математик. На пороге стояла высокая блондинка в чёрном кожаном комбинезоне. Губы у неё были ярко накрашены.

— Узнаёшь? — улыбнулась она. — Прасковья меня зовут. Подмышкина.

16 августа 2009 г.

### На пороге вечности

— Привет, — безрадостно поздоровался Алексей Рюмин с тем, кого прилюдно называл своим лучшим другом. — Можно войти?

— Конечно, конечно, — уступил ему дорогу Эрих Атенин. — Доброе утро! Что случилось?

— Стих написал, — изрёк поэт, устраиваясь в кресле.

Он огляделся. Комната Атенина выглядела, как обычно: творческий беспорядок, разбросанные распечатки, словари, в углу тихо гудел компьютер. Хозяин, однако, не последовал за гостем, а устремился на кухню, где деловито загремел чайником и посудой.

— Чай будешь? — спросил он оттуда.

— Я стих вот написал, — чуть погромче произнёс Алексей.

Впрочем, его, видимо, не услышали, потому что Эрих задал новый вопрос:

— Зелёный? Чёрный? Суданская роза?

Алексей помрачнел и громко рявкнул:

— Я стих сочинил. Новый!

— Да-да, я тебя прекрасно и в первый раз расслышал, — выглянул из кухни Эрих. — Естественно, новый. Так, значит, зелёный?

— Чёрный, — недовольно проскрипел поэт. — Три ложки сахара. Даже три с половиной.

Эрих просиял, снова исчез, но через минуту вернулся, занял своё место, крутящийся стул перед компьютером, и развернулся к Рюмину. Весь вид его выражал повышенное внимание к дорогому гостю.

— Ну? — с приветливой улыбкой сказал он.

— Что «ну»? — проворчал Алексей. — Я к тебе с поэзией, муки творчества, так сказать, а ты вот так с порога «ну». Это невежливо, по меньшей мере. Я не умею читать стихи, когда мне говорят «ну».

— Давай тогда просто посидим, — предложил Эрих. — А хочешь, я почитаю тебе свои переводы, про битву на Курукшетре, про Юдхиштхиру…

Взгляд Рюмина был настолько суров, что Эрих запнулся и замолчал. Комнату заполнила тишина. На экране компьютера мигал значок, извещавший о получении новой электронной почты, но этого никто не видел.

— Ладно, — смилостивился наконец Алексей. — Стих называется «На пороге вечности».

Он придал всему своему облику самый прискорбный вид, на который только был способен, и начал декламировать:

— «Не смоглось, мой друг, не сдюжилось…»

Засвистел чайник. Поэт в сердцах стукнул по подлокотнику кресла, в котором сидел, раздался треск. Эрих, сделав вид, что ничего не заметил, удалился на кухню. Вскоре на маленьком столике, который перекочевал из угла на середину комнаты, появились две чашки, заварочный чайник, сахарница и блюдо с печеньем.

— Извини, пожалуйста, — сказал Эрих. — Изволь продолжить, я тебя внимательно слушаю.

Из груди Алексея вырвался сдавленный стон, будто его сейчас пытали на медленном огне, но он изо всех сдерживается, чтобы не завопить от адской боли. Тем не менее, он скоро взял себя в руки и начал с самого начала:

— «Не смоглось, мой друг…»

Заканчивалось стихотворение так:

— «Вот приедем домой вечером, выпьем с горя, станет легче нам».

Эрих выждал время, пока не осознал, что это были последние строки.

— Ага, — сказал он.

— Что «ага»?

— Молодец, — ответил Эрих. — Стих написал. Новый.

— Так понравилось? — спросил Алексей, вытирая платком со лба испарину.

— Как тебе сказать… — хозяин принялся разливать в чашки ароматный чай. — Как-то не очень… Были у тебя стихи гораздо лучше.

— А Люсе понравилось, — поэт высморкался. — Я ей с утра позвонил. Всю ночь сочинял, а утром взял и позвонил. И твоя бывшая похвалила. И Фросе понравилось. И бабам этим, Юдхиштхире и Курукшетре, тоже, думаю, понравилось бы.

Эрих поморщился, словно кто-то начал трогать не очень чистыми руками дорогие его сердцу вещи.

— Понимаешь, скажу тебе прямо, — произнёс он. — Рифмы плохие, ритмика хромает…

— Рифмы, ритмика, — передразнил его Алексей. — Ты прям как Фредриксон. Но он всё же математик, сухарь, у него одни цифры в голове, а ты, я думал, — человек творческий, романтик. Нельзя же стихи слушать с метрономом в одной руке и словарём Брока и Хауза в другой.

Поэт окинул презрительным взглядом книжный шкаф Атенина, который был до предела набит толстыми книжками и, казалось, лишь чудом до сих пор не развалился. Эрик снова поморщился, но Алексей гневно продолжал:

— Я тебе уже говорил, стихи нельзя воспринимать, не пропустив их через призму своей души. В стихах главное не рифма и ритм, а чувства!

— Ты опять влюбился что ли? — ляпнул, не подумав, Эрих.

Поэт оборвал гневные речи и окинул друга задумчивым взором. К слову сказать, если Алексей и влюблялся, то пылко и страстно, каждый раз словно впервые, до скрежета зубовного и до гробовой доски. Обычно спустя неделю страсти стихали и уступали место страданиям, которые заканчивались долгим возлиянием. Часто бывало так, что за поэтом, который с воплями выбегал на улицу в нижнем белье, а то и без оного, приезжала машина «скорой помощи».

— Нет, — ответил Рюмин. — Не влюбился я. Просто надоело мне всё. Хочу уехать. Я тут прикинул, для жизни мне хватит всего тысячи в месяц.

— Тысячи в месяц? — недоверчиво хмыкнул Эрих. — А как же новый автомобиль? Коньяк? Заграничные поездки?

— Это всё не главное, — отрезал поэт. — Буду питаться хлебом с водой. Писать стихи. И чтобы никто не мешал. Чтобы не трогала меня суета сует. И электронной почты там не будет.

Эрих представил себе картину: его друг идёт босыми ногами по полю чернозёма, в холщовых штанах и рубахе, опоясанный верёвкой, с мудрыми-премудрыми глазами и бородой до пояса. Отчего-то, несмотря на комичность видения, ему тоже стало печально.

— Но как же мы будем общаться? — спросил он.

Алексей одним глотком опустошил чашку, хотя чай ещё был обжигающе горячим, и встал.

— Это всё неважно, — сказал он уже в дверях. — На пороге вечности всё это неважно.

16 февраля 2012 г.

### Конец света

Эрих перевернулся с бока на спину и понял, что уже не спит. Ещё не очнувшись до конца от ночных сновидений, он лежал и обдумывал то, что ему снилось. Всего несколько мгновений назад он бежал по ночному городу, бежал изо всех сил, ему было легко и радостно, звёзды весело подмигивали ему, словно старому приятелю. Ещё немного — и его ноги оторвались бы от земли и он взлетел бы. И, наверное, полетел бы вперёд, словно птица, или, может быть, как ракета класса «земля-воздух». Но тут Эрих вспомнил, опять же, во сне, что всё это уже было, что уже нёсся он так по ночным улицам, неизвестно куда, неизвестно зачем, и что ему уже было так легко и радостно на душе. Всё это уже ему снилось, это точно.

Но теперь, лёжа в темноте под тёплым одеялом, Эрих засомневался. Сомнения непрошенными гостями прокрались в его душу и уничтожили последние осколки безмятежного счастья, оставшиеся после сна. Были ли воспоминания о том, что он уже бегал по городу, истинными? Или ему приснились эти воспоминания, но на самом деле этого не было? Как отличить воспоминания о том, что тебе по-настоящему снилось, от воспоминаний, которые приснились сами по себе? Эрих любил ясность и точность. Если бы он не стал изучать санскрит, то, наверное, стал бы математиком. Неопределённость пугала его.

Наконец, когда лежать не осталось никаких сил, он встал, быстро оделся, умылся и начал завтракать. За окном уже осветилось серое и тусклое зимнее небо. Солнца не было видно, в воздухе кружились в печальном вальсе печальные снежинки. К концу завтрака Эрих пришёл к выводу, что стремительный бег во сне всё-таки снился ему много раз, не только сегодня, но и раньше. Но есть ли скрытый смысл у этих видений, не хочет ли его подсознание сообщить ему какую-либо весть? Он снова вспомнил радостную лёгкость, с которой он мчался по улице, едва касаясь асфальта ногами… «Может быть, мне надо на самом деле пробежаться? Это ведь не так сложно. Нужно выйти на улицу, оттолкнуться одной ногой, второй, и вот уже дорога сама понесётся мне навстречу, успевай только увёртываться от прохожих…»

Однако легче подумать, чем сделать. Один взгляд в окно — и мысли о пробежке по-настоящему спрятались куда-то в тёмный уголок сознания. На улице было холодно. Уже который день дул суровый, пронизывающий одежду восточный ветер. Теплолюбивый Эрих похолодел от одних мыслей о том, чтобы выйти на мороз. Нет, это никак невозможно! Нужно подождать весны, когда снег растает, природа оживёт, на деревьях набухнут почки, а на газонах зазеленеет трава. Вот тогда и побегаем…

«Но вдруг раньше уже было такое? Возможно, год, два года назад мне снился подобный сон, я откладывал пробежку до весны, но потом забывал?»

Эрих смутился. Он рухнул на стул у своего рабочего стола, руки его обессилено повисли. Уныние овладело им. Нужно было работать, продолжить старый перевод, ответить на последнее письмо редактора, сходить в магазин, убраться в комнате… Но уже который день бездействие царило в этих стенах. Эрих валялся на диване, читал в Интернете новости, которые тут же улетучивались из его головы, пил чай со старыми запасами засохшего печенья. И сон, в котором всё было так хорошо, легко и правильно, слишком уж контрастировал с бездеятельным унынием, охватившим Эриха.

«Надо пробежаться, — решил он, — пусть не на улице, но здесь ведь тоже можно попробовать». Эрих бросил на пол одеяло, свернул его вдвое и запрыгал на нём, совершая бег на месте. Однако ощущение счастья не приходило. Напротив, он быстро устал, вспотел, в груди заболело, в боку закололо.

В дверь позвонили. От неожиданности Эрих вздрогнул. Соседи! Наверное, им не понравилось, что он топочет, словно слон. С соседями он не любил общаться. Они его пугали, он не знал, как ему вести себя с ними. Когда в час ночи сосед сверху принимался забивать гвозди, когда за стенкой лаяла собака, а снизу вдруг начинал яростно надрываться младенец — Эрих не знал, что делать. Если пойти к ним, то как попросить, чтобы они не шумели? И вдруг они ответят ему грубостью, а то и ещё чего хуже?

В дверь снова позвонили. Что ж, сам виноват, придумал же такую глупость — бегать в комнате. Однако это были не соседи. За дверью стоял и тыкал могучим пальцем в кнопку звонка его старый друг, знаменитый поэт Рюмин.

— Здравствуй, Алексей, — тускло поздоровался Эрих.

— Привет, привет! — поэт продолжал теребить кнопку. — Я думал, у тебя звонок сломался.

— Да нет, как слышишь, работает.

— Я мимо проходил, — Рюмин оставил, наконец, кнопку и втиснулся в квартиру. — Что-то я захандрил, дай, думаю, возьму что-нибудь сладенькое и зайду к друзьям. Купил леденцов, зашёл сначала к Фредриксону…

— Но Фредриксон…

— Да, представь себе, забыл! — Рюмин расхохотался. — Как-то вылетело из головы, что старину Йохана мы уже похоронили. Позвонил, а из двери вылетают четыре малолетних прохвоста, представляешь? Племянники Фредриксона, четыре близнеца, настоящие чертенята. Ну и матушка их вышла, сестрица Фредриксона, знаешь, ничего так… Пришлось поделиться с ними леденцами.

— Ага, — кивнул Эрих.

— Но я тебя не обидел, вот! — Рюмин сунул руку в карман пальто и вытащил из его глубин трогательного петушка на палочке. К леденцу кое-где прилипли крошки табака.

— Спасибо, — переводчик принял подарок приятеля и стоял теперь посреди комнаты, не зная, что делать.

Поэт же без лишних церемоний устремился на кухню, заглянул в холодильник, в кастрюли, под стол, даже зачем-то в мусорное ведро. Вернулся он в комнату с видом рассеянным и удручённым.

— Негусто у тебя как-то…

— Ну, вот… — Эрих развёл руками.

— Что у тебя случилось?

— Да ничего, Алексей, ровным счётом ничего. Просто… уныло мне как-то. Нужно переделать кучу работы, по графику отстаю, но… совершенно нет настроения, и совсем ничего не делается. И сны снятся какие-то глупые.

— Ты знаешь, ты уже не первый, от кого я в последние дни слышу подобное. Может, это так конец света действует?

Эрих скривился.

— Что ты, Алексей, ну какой конец света, глупости всё это.

— А я стих написал, про конец, хочешь, почитаю? — но, посмотрев на кислую физиономию друга, Рюмин передумал. — Может, пойдём ко мне? Выпьем кофе с коньяком, конфеты тоже есть.

— Ладно, пошли.

Рюмин помог Эриху одеться, потом они сели в лифт и поехали вниз. Поэтом вновь овладело веселье, он то и дело подмигивал, напевал под нос песенку «Шоколадные конфетки очень-очень любят детки», а на его крупном лице расцветали улыбки.

— Про свою бывшую, небось, вспоминаешь? — спросил поэт вдруг серьёзно, когда они были уже на улице.

Эрих не ответил, хотя его друг угадал, с недавнего времени его одолевали воспоминания о прошлой жизни и мысли о том, какая жизнь могла бы быть теперь, не окажись они с Ириной совершенно неподходящими друг к другу людьми. И особенно горько становилось вечером, когда он засыпал в одиночестве под остывшим одеялом…

Рюмин жил в том же доме, но в другом подъезде. Квартира у него была просторнее и не такая захламлённая, как у Эриха. Поэт, широкая душа, не любил старые вещи, не любил памяток прошлого. К примеру, когда у его дивана сломалась ножка, он не стал заниматься ремонтом, а подарил диван вместе с креслами кому-то из своих многочисленных приятелей, купив взамен новёхонький. У чашки отбилась ручка? В мусорное ведро её со всем сервизом! Эрих такого расточительства не понимал, он бережно хранил треснувшие чашки, старые тетради с уже никому не нужными записями, старые компакт-диски, и по возможности избегал покупок чего-то нового. Возможно, поэтому деньги избегали его, предпочитая кошельки более расточительных личностей.

На столике в гостиной уже стояла початая бутылка коньяка и одна рюмка. Рюмин нимало не смутился, а предложил гостю устраиваться поудобнее. Эрих сел на мягкий диван и огляделся. Он бывал тут нечасто, и каждый раз тут что-то менялось. У одной стены, за диваном, возвышался массивный книжный шкаф, в котором, конечно же, все книги были одного авторства, а именно хозяина дома. Напротив стоял огромный плазменный телевизор. С левой стороны была дверь в коридор, справа — застеклённый балкон, с которого было видно всё то же серое небо.

Рюмин не спеша сварил кофе, а потом уставил столик разнообразными яствами: салат, жареная сёмга, баночка с чёрной икрой, коробка шоколадных конфет.

— Женщины — они как шоколад, — поучительно изрёк хозяин. — Когда их нет — грустно, а когда их много — начинается изжога… Угощайся, будь так любезен! — с этими словами он налил обоим коньяку и развалился на диване с другой стороны.

Эрих обвёл взглядом стол.

— Неплохо устроился, — сказал он со слабой улыбкой.

Он достал из коробки конфету, отпил кофе, а потом хлебнул коньяка.

— Не стесняйся. Всё это… в общем, сочинил одному депутату лозунг в стихах.

— А-а-а, — протянул переводчик.

Рюмин бросил на него сердитый взгляд, но потом, осушив свой бокал, добавил более мягким тоном:

— Ты думаешь, я не понимаю, что этот депутат — говно, и что этот лозунг — говно? Прекрасно понимаю. Но у меня не было выбора…

— Тебе сделали предложение, от которого нельзя было отказаться, — понимающе кивнул Эрих.

— Я и его конкурента, господина Падлова, тоже порадовал хвалебной одой. Тоже, впрочем, говно.

— Получается, от тебя сейчас… ничего вечного, доброго, светлого?

— Ну почему же, — поэт слегка обиделся. — Вот цельный шкап с вечным, добрым, светлым. И вообще, я и сам добрый и светлый. Но ничего, с нового года я всё это брошу. К чёрту этих депутатов, к чёрту всех этих хозяев жизни! — Рюмин смачно выругался. — Я поэму напишу. Вечную и светлую. Задумки кое-какие есть, но, понятное дело, я тебе сейчас ничего не расскажу, а то ничего не получится.

«Не было ли точно такого же обещания год назад?» — призадумался Эрих.

— Алексей, прости… но ты не боишься, что если вдруг на самом деле произойдёт конец света, то ты ничего не успеешь? И последним, что ты сделаешь с своей жизни, будут хвалебные оды всяким недочеловекам?

— Я в конец света не верю, — хмуро ответил поэт. — Эти самые недочеловеки такого не допустят. Им слишком хорошо живётся.

— Мне кажется, это вне их компетенции, — Эрих слабо улыбнулся.

— Но ты-то! — хозяин перешёл в наступление. — У тебя ведь целая гора начатых переводов, сам говорил. Ты вот не боишься, что не успеешь доделать то, что начал, что годы, уже потраченные на это дело, ушли впустую?

Эрих не ответил, а помрачнел ещё сильнее.

— Какое-то несоответствие, — продолжал Рюмин. — Ты треплешься о конце света, упрекаешь меня в каких-то пустяках, а сам лежишь днями, ничего не делая, в думах о своей бывшей…

Внезапно поэт осёкся, наверное, потому что его слова были слишком жестоки, а он по натуре своей был человеком добрым. Он налил ещё коньяку.

— Тебе сны снятся? — спросил Эрих, чтобы сменить тему.

— Не знаю, я ничего не помню.

— А когда ты в последний раз бежал?

— Как это — бежал? Куда? Зачем?

— Просто так бежал. Чтобы ветер в ушах свистел. Вперёд, не оглядываясь, изо всех сил, ещё чуть-чуть — и взлетишь!

Рюмин покосился на бокал в руках друга и улыбнулся.

— Вижу, ты начал веселеть. Давай я ещё подолью…

— Нет! — Эрих вскочил. — Ты прав! Нельзя сидеть и уныло ждать чего-то. Мы не можем в точности знать, случится ли конец света по календарю майя, или через миллион лет, или через несколько минут. Мы не знаем, когда именно расколется небо, и всё поглотит пустота. Прости, я должен идти!

— Ты куда? — опешил Рюмин.

— Бежать. Я должен побежать. Бежать изо всех сил, словно последний раз в жизни. Вперёд и без оглядки!

— А вдруг ты взлетишь, Эрихтоний? — пошутил поэт.

— Посмотрим!

Эрих бросился в коридор, в мгновение ока оделся и, не прощаясь, побежал к лифту. Подъезд встретил его тусклой вонью. У мусоропровода какая-то девочка выбрасывала мусор. Створки лифта открылись незамедлительно. Через минуту Эрих вышел из подъёзда. Под ногами скрипел снег. Он встряхнулся, вдохнул глубже холодный воздух и побежал…

18 декабря 2012 г.

### Мы все умрём

Потомственный бухгалтер Алексей Нефёдов пришёл с работы, разогрел на старой чугунной сковороде ужин, переставил её на стол и включил телевизор, который стоял рядом. На экране появился мужчина в чёрном костюме с невообразимо скорбным лицом, который столь подходящим к его внешности заунывным голосом начал рассказывать о том, что любой, кого ни возьми, скорее всего умрёт от рака.

— Да, и тебя, мой дорогой зритель, тебя это тоже касается, — добавил мужчина в чёрном.

Алексей вздрогнул.

— Нужно всего лишь время, чтобы любая клетка здорового организма стала злокачественной, — продолжал мужчина.

Алексей поскорее проглотил комок вермишели, схватил пульт и переключился на другой канал. Мрачного мужчину сменила жизнерадостная блондинка. Она весело размахивала руками и говорила вот что:

— Несмотря на все достижения современной медицины, мы не умеем лечить аллергию, которая триумфально шагает по планете, причиняя невообразимые страдания миллионам людей.

Улыбка на лице блондинки заставляла поверить в то, что эти невообразимые страдания делают её счастливой.

— И с каждым годом таких страдающих становится всё больше. Вымрет ли человечество от аллергии?

Алексей достал аптечку, в которой хранились все домашние лекарства и на всякий случай проглотил таблетку от аллергии, запив её водой из-под крана. В любом случае эта весёлая блондинка нравилась ему больше мрачного мужчины в чёрном.

— Однако если нет лечения, это не значит, что мы совершенно бессильны. Выдающиеся британские учёные разработали способ борьбы с аллергическими явлениями. В этом нам помогут… — блондинка сделала эффектную паузу. — …гельминты! Или, проще говоря, глисты. Учёные заметили, что страдающие аскаридозом люди не страдают от аллергии! Паразит включает какие-то скрытые механизмы, чтобы помочь своему хозяину жить полноценной жизнью…

«Хорошо, что я руки перед едой не помыл», — подумал Алексей.

На экране тем временем показали извивающихся червей. Видимо, как раз таких, которые помогали жить полноценно. Алексей отодвинул сковородку в сторону — аппетит почему-то пропал. Отведя взгляд в сторону, Алексей нащупал пульт и нажал кнопку. На третьем канале добрый седобородый дедушка рассказывал о плесени и других грибках. Он ползал на дрожащих коленках по чужим ваннам и показывал колонии чёрной плесени и тыкал в неё палочкой.

— Наверняка у вас в квартире тоже есть эта прелесть, — скрипел дедушка, — которая год за годом, медленно и неотвратимо несёт вам смерть…

Алексей выключил телевизор, пошёл в санузел и, скорчившись там в три погибели, нашёл за унитазом какое-то чёрное пятно. Потыкать в него по примеру дедушки из телевизора, кроме собственного пальца было нечем.

Алексей вышел из квартиры, спустился на этаж и позвонил в дверь к своему другу, заслуженному изобретателю Георгию Самокатову. Насколько было известно Алексею, тот уже несколько месяцев не работал, поскольку занимался конструированием вечного двигателя, или чего-то в этом роде.

— Привет, Жора, — сказал Алексей, когда хозяин открыл ему дверь.

Самокатов не ответил, просто впустил гостя внутрь и вернулся в комнату. Когда-то тут была детская, но теперь здесь явно была лаборатория. Вдоль стен на стеллажах стояли коробки с радиодеталями и инструментами, в углу гудел древний компьютер. Квартира пропахла кошачьими какашками. Самокатов, всё так же не говоря ни слова, взял в руки паяльник и склонился над непонятным агрегатом. Лысина изобретателя в сете ярких ламп сияла и сверкала. Алексей тихо сел на табурет в углу. Самокатов припаял к одной непонятной штуке другую непонятную штуку, потом начал измерять мультиметром какие-то параметры.

— Я тут это… — откашлявшись, начал Алексей. — По телевизору сообщили, что мы умрём то ли от рака, то ли от аллергии, то ли от плесени.

— Непременно, непременно! — промурлыкал изобретатель.

— В общем, хотел с тобой посоветоваться, как ты думаешь, Георгий Макарович, от чего именно мы всё же умрём?

Самокатов, кряхтя, выпрямился.

— Но зачем это тебе, Лёша?

— Просто хотелось бы знать истину. Чтобы не беспокоиться понапрасну.

Самокатов засунул руку в карман и вытащил шестигранную кость для настольной игры.

— Бросай кубик, Лёша, и всё станет ясно.

Алексей протянул было руку, но на полпути остановился. Самокатов довольно засмеялся, обнажив кривые жёлтые зубы. Алексей вздохнул и пошёл доедать ужин.

27 октября 2017 г.

### Ведьмы

Алексей Нефёдов осторожно остановился на лестничной площадке у обшарпанной двери и прислушался. Дверь была приоткрыта. Внутри было тихо и темно. Здесь жил его друг, гениальный изобретатель Самокатов. И царившие внутри тишина и мрак внушали самые ужасные опасения. Нефёдов приоткрыл дверь и вошёл в квартиру. Плохо подогнанный паркет скрипел под ногами.

— Здравствуй, Лёша, — раздался из самого тёмного угла тихий голос хозяина.

Чиркнула спичка, и за краткое время её жизни Нефёдов успел разглядеть лысину Самокатова, очки, одно стёклышко которых треснуло, и печально поникший нос.

— Что случилось, Жора? Почему ты сидишь в темноте?

— Гиблое это место, Лёша, — мрачно возвестил вновь скрывшийся во мраке хозяин. — Беги отсюда, пока не поздно.

Внутри у Нефёдова всё похолодело. Наверное, титаническое умственное напряжение изобретателя не прошло бесследно, он сошёл с ума, и сейчас его, Нефёдова, жизнь, висит на волоске, ведь рядом с ним, возможно, находится маньяк-убийца. Зачем он предупредил его об опасности? Может быть, по старой дружбе?

— Чт-т-то ты такое говоришь, Жора?

Изобретатель тяжело вздохнул.

— Я о городе нашем. Нехорошая у него аура.

— Нормальная аура. Город-курорт. Бывший город-труженик.

Изобретатель зажёг ещё одну спичку. Снова мелькнули и исчезли лысина, очки и нос.

— Молод ты, Лёша, и ничего не знаешь. Город Бердянск — столица ведьм всей Восточной Европы. Тут их средоточие. И если ты им не прислуживаешь — будешь влачить самое жалкое существование. Уж я-то знаю…

— Откуда знаешь? Какую-то ерунду ты говоришь, Жора…

— Я знаю, потому что жена у меня была самая настоящая ведьма.

С женой изобретателя Нефёдов знаком не был, поэтому не мог ничего сказать в её защиту.

— Да, Лёшка, самая настоящая ведьма, — повторил Самокатов, зажигая очередную спичку. — Причём из высших ведьминских эшелонов. Колдовала дома почти каждый день, только я поначалу этого не понимал. Закроется на кухне и колдует, колдует с утра до вечера. А чтобы я ни о чём не догадывался, кормила меня пельменями.

— Пельмени — это хорошо, — брякнул не подумав Нефёдов.

— Морочила она мне голову, Лёша… И поначалу я ничего не понимал, жрал эти ведьминские пельмени. Но потом истина раскрылась. И я стал эти пельмени незаметно выплёвывать в пакетик. А сам питался сухарями. Но она заметила, что я пельмени выплёвываю, и устроила скандал. Догадалась, что я узнал, что она ведьма. И ушла, забрав при этом мою мужскую силу.

В свете следующей спички Нефёдов заметил в глазах друга слёзы.

— Когда её не стало в моей жизни, я сразу почувствовал облегчение. Словно камень с души свалился. Но я начал собирать материалы. И узнал, что всё в городе управляется ведьмами. Даже газета местная, «Южная заря» — знаешь, какая «заря» имеется в виду? Люцифер, естественно!

Нефёдова пробрала дрожь.

— Ну что ты, Жора, зачем придумываешь такие ужасные вещи?

— Всё чистая правда. Я бы показал тебе вырезки за несколько лет, в которых я расшифровывал тайные ведьминские послания, вот только папку у меня украли… В милиции надо мной посмеялись, и я понял, что власть с ведьмами заодно.

Зажглась и потухла ещё одна спичка.

— А в Бердянске проходили ведьминские слёты. На слётах они выбирали главную ведьму, председателей ведьминских ячеек, награждали отличившихся ведьм грамотами почёта и строили козни против всего мира. Я пытался предупредить обычных горожан, но тогда меня выгнали с работы. И я понял, что проиграл. Они дёргают за все ниточки. Если ты не из их клана — не будет у тебя ни работы, ни денег.

Воцарилась тишина. Потом Самокатов сказал:

— Спички закончились.

— Ясно, — сказал Нефёдов. — Ну, я пошёл?

— Иди, Лёша, — грустно сказал изобретатель. — Пока.

Нефёдов развернулся и молча вышел из квартиры Самокатова.

23 апреля 2018 г.

### Планета Икс

Изобретатель-самоучка Георгий Самокатов и его юный друг и ученик Алексей Нефёдов стояли на балконе. Самокатов курил трубку, время от времени выпуская клубы дыма, а Нефёдов старался не закашляться, когда дым попадал в его дыхательную систему. Изобретатель, запрокинув голову, что-то пристально высматривал в небе, причём он то снимал очки, то вновь взгромождал их на нос.

— Скоро, Лёша, — задушевно начал Самокатов, — ты воочию узришь то, что никогда в жизни не видел.

— А что я должен увидеть? — Нефёдов закрутил головой по сторонам.

— В небо смотри, — заметил изобретатель.

Небо было ярко-голубым, без единого пятнышка. Под лучами апрельского солнца природа вовсю оживала, пробуждаясь после необычайно затянувшейся зимы.

— Пока ничего не вижу, — Нефёдов почесал кончик носа.

— Скоро увидишь, — сказал Самокатов. — И все увидят. Но будет уже поздно.

Нефёдов снова потрогал пальцами свой нос. Он всё равно ничего не понимал.

— Комета, что ли, летит? — предположил он.

— Нет, не комета. К нам приближается астрономический объект, известный как «Планета Икс». На древних вавилонских табличках он также называется «Нибиру». Астрономы всего мира уже наблюдают его в свои телескопы, но молчат. Но скоро планета сия окажется на таком расстоянии, что можно будет наблюдать её невооружённым глазом.

— Она в нас врежется? А почему астрономы молчат? Может, её ядерными ракетами, пока не поздно?

— Все, кто знает об этом, молчат, потому что это заговор, Алёша. На этой планете к нам летят истинные правители Земли, которых зовут «ануннаки». А так как в правительствах всех более-менее важных стран сидят их агенты, то…

— Что такое «ануннаки»?

— Рептилоиды, Алёшка. Разумные ящерицы, которых в древности принимали за богов. Но пять с половиной тысяч лет назад у них между собой произошла гражданская война, с тех пор им приходится скрываться под личинами обычных людей. Их просто мало, но, тем не менее, как я уже сказал, они давно руководят политикой всего мира.

Самокатов горько вздохнул, выпустив особо густой клуб дыма.

— Впервые я услышал это слово примерно в твоём возрасте, Алёша. Я тогда был молод, красив и могуч и работал старшим механиком на сухогрузе «Карл Маркс». И вот однажды сидим мы в кают-компании, а первый помощник капитана Сидоров как закричит: «Ануннак!» И пальцем тычет в тёмный угол. Все переполошились, вскочили, посветили фонарём в тот угол — а там пусто. А помощник продолжает: «Да вот же он, зелёный такой! На спинке стула сидит и хихикает! Хватайте эту сволочь!» Сам, понимаешь, Алёша, что никто, кроме первого помощника, не видел эту тварь. А лицо у Сидорова прямо мёртвое от страха и глаза пустые. Тут и у меня внутри всё прямо сжалось. Вот так сгубили ануннаки нашего первого помощника.

Самокатов отвлёкся от воспоминаний и строго посмотрел на друга.

— Когда же Нибиру приблизится, ануннаки отправят на Землю десант, и всё человечество вновь окажется под пятою рептилоидов. Нас всех посадят в клетки и будут размножать ради потехи и пропитания. Они питаются человечиной, Алёша…

— Вот ужас-то! — Нафёдов побледнел. — Но что делать, Георгий Макарович?

— А что мы можем поделать? — голос Самокатова был абсолютно спокоен. — Всё, что в наших силах — просто ждать…

24 апреля 2018 г.

### Инопланетяне


Есть у меня друг, Георгий Макарович Самокатов, всеми уважаемый человек и гениальный изобретатель-самоучка. Впрочем, некоторые считают его весьма странным, возможно, потому, что Георгий Макарович неистово верит в инопланетян. Причём с одной стороны, он страстно желает с ними встретиться, чтобы получить неопровержимые доказательства их существования, с другой — до смерти боится, что они обратят на него своё внимание и заберут к себе, чтобы проводить над ним нечеловеческие эксперименты. И в жизни с ним действительно случались события, в некоторой степени имеющие отношение к инопланетному разуму.

Когда Георгий Макарович был молод и едва закончил школу, он встречался с девушкой по имени Лена. Получив повестку в армию, юный Жора Самокатов пришёл к Лене и трагическим голосом сообщил, что ровно через три дня его заберут инопланетяне, и больше им никогда уж не свидеться. Что самое удивительное — девушка поверила и долгое время пребывала в уверенности, что всё сказанное — истинная правда. Лена успела выйти замуж, нарожать детей и лишь спустя много лет узнала истинное положение вещей.

Второй случай произошёл, когда Георгий Макарович работал на станции юных техников, по вечерам занимаясь изобретательской деятельностью. Целая комната в его квартире была отведена под исследовательскую лабораторию. И вот однажды вечером Георгий почувствовал, что под его веком что-то шевелится. Он подошёл к зеркалу и замер от ужаса. Ему показалось, что в его глазном яблоке извивается червь. Безусловно, инопланетного происхождения. Впрочем, у Георгия хватило благоразумия не заниматься самостоятельным извлечением паразита, хотя кое-какие инструменты у него имелись: клещи, плоскогубцы, тиски и штангенциркуль. Он вызвал такси и помчался в городскую больницу, в офтальмологическое отделение. По дороге он боялся, что врач поднимет его на смех или отправит в психиатрическое отделение, однако этого, к счастью не произошло.

Врач, высокая женщина в белом халате, долго светила каким-то инструментом Георгию в глаз, после чего изрекла:

— Дирофилярия репенс.

Георгию со страху показалось «делириум тременс», и он понял, что психиатрического отделения не избежать. Едва он приготовился дать дёру, как врач взяла щипчики и, строго приказав ему не шевелиться, раздвинула ему веки, ловко подцепила паразита и извлекла его наружу. Самое удивительное — она не взяла за операцию денег, что, возможно, было связано с тем, что она сама была не с этой планеты.

Третий случай был вот такой. Я общался с нашим общим знакомым Моисеем Мстиславовичем и в шутку спросил:

— Ну как там Георгий Макарович поживает? Его ещё не забрали?

Я имел в виду, конечно же, инопланетян. Моисей Мстиславович посмотрел на меня странным взором и ответил:

— Забрали, конечно. Но он сам виноват.

Я опешил. Дело в том, что Моисей Мстиславович был очень серьёзный человек и не склонный к подобного рода шуткам.

— Насовсем забрали? — холодея, спросил я.

— Да зачем насовсем, — добродушно улыбнувшись, сказал Моисей Мстиславович. — Отпустили, вестимо, уже.

Тут следует рассказать небольшую предысторию. Для своих изобретений Георгий Макарович регулярно обыскивал все окрестные свалки и мусорники. Он тащил домой выброшенные телевизоры, кофемолки и сломанные электромеханические игрушки. Однажды он даже нашёл цифровой фотоаппарат, который не включался, и починил его! Так вот, несколько дней назад Георгий с набитыми подобным хламом сумками шёл к себе домой. Путь его пролегал через железнодорожные пути, пересекать которые было настрого запрещено. Но подниматься на мост с сумками было тяжело, и он пошёл через рельсы. И его, понятное дело, сцапала транспортная милиция и посадила на некоторое время в камеру, за решётку, но благодаря счастливому стечению обстоятельств это недоразумение было благополучно улажено. Когда Моисей Мстиславович услышал мой вопрос, он почему-то решил, что я интересуюсь именно этим происшествием.

Теперь я жду следующего события. Может быть, на этот Георгия Макаровича действительно заберут инопланетяне? С одной стороны, я боюсь потерять друга. С другой — я и сам был бы рад убедиться, что они всё-таки существуют…

12 сентября 2019 г.

## Маленькие рассказы

### Банка

Я сидел перед закрытой металлической крышкой банкой и смотрел на копошащихся в ней червей. Вообще-то в банке должно быть вишнёвое варенье, но я, наверное, повторил опыт великого Теофраста Бомбаста фон Гогенхайма, более известного под именем Парацельс, по созданию искусственной жизни из неживых элементов. Тот, правда, использовал банку с компотом, зарытую в кучу тёплого конского навоза.

— Банка, банка, что с тобой делать? — спросил я.

— Коц! — сказала банка.

— Банка, банка, что значит «коц»?

— Это значит, что ты меня разбил, — ответила банка. — Наверное, у тебя руки растут из…

— Урра! Свобода! — радостно завопили черви, дружной гурьбой вываливаясь из треснутой банки.

Я был немного смущён: мне нечем было угостить неожиданных гостей.

— Черви, черви, что с вами делать? — спросил я.

— Хм, — презрительно хмыкнула разбитая банка.

Но черви меня не слышали.

— Свобода, братья! — шумели они, расползаясь по ковру в разные стороны.

— Банка, банка, что же делать теперь? — спросил я, когда мы остались с банкой в одиночестве; но банка молчала.

13 июля 1998 г.

### Кто правит?

Один человек сказал:

— Нами правят карлики, одержимые комплексами неполноценности и неспособные ни на какие великие свершения.

Второй возразил:

— Нет, нами правят злобные тролли, которые ненавидят весь человеческий род и смотрят на нас лишь как на источник пищи.

Третий тоже не согласился:

— Нет, нами правят гнусные фекалоиды, которые всё вокруг себя превращают в говно, ибо и сами состоят из говна, и все их помыслы связаны с говном.

Они спорили до хрипоты. И каждый был отчасти прав.

Некий прохожий, услышав их спор, подошёл и заметил:

— Вся власть от Бога!

Другой же сказал:

— Любой народ имеет то правительство, которое заслуживает.

А третий:

— Если бы вы были на их месте, то стали точно такими же.

Но прохожие как раз и лгали.

10 июня 2010 г., 26 сентября 2014 г.

### Атеист

Жил да был один атеист. Он не верил в богов, однако обращался к ним перед каждым трудным жизненным испытанием. Будучи человеком начитанным, он просил помощи у Иеговы и Аллаха, Осириса и Хора, Мардука и Иштар, Адониса и Кибелы, Вишну и Шивы, Рамы и Кришны, Зевса и Аполлона, Юпитера и Венеры, Одина и Тора, Тараниса и Цернунна, Иисуса и Будды, Ктулху и Йог-Сотота, и многих других, которых было бы слишком долго перечислять здесь. Даже у Летающего Макаронного Монстра. Он обещал им подарков и иногда жертвоприношений. Однако после успешного преодоления испытаний атеист тут же забывал о своих просьбах и обещаниях, потому что он не верил в богов. Несмотря на это, боги верили в атеиста и надеялись, что в один прекрасный день он всё же поверит в них.

2 декабря 2017 г.

### Злой профессор

Некий злой профессор узнал об атеисте, который молил богов о помощи. Он пришёл к атеисту и стал насмехаться над его невежеством, мол, он всё делает неправильно: Зевс, Юпитер, Тор и Таранис — это единое божество грома; Рама, Кришна и Будда суть аватары (то есть воплощения) бога Вишну и так далее. А глупого Летающего Макаронного Монстра вообще выдумали из хулиганских соображений в 2005 году. Атеист посмотрел на профессора со значением и ничего не сказал. И Летающий Макаронный Монстр тоже не сказал ни единого слова.

2 декабря 2017 г.

### Бессмертие

Однажды атеисту приснился Бог. Он и атеист будто бы сидели на скамейке посреди чудесного сада и беседовали. И атеист будто бы попросил у Бога бессмертия.

— У меня много планов, которые я хотел бы успеть претворить в жизнь. Жениться, родить детей, посадить дерево. Написать книгу о том, что тебя нет. Выучить китайский язык…

— Да, Я знаю, — ответил Бог. — Мне известны все твои помыслы, даже самые тайные, ведь Я всеведущ.

Атеисту пришло на ум, что нужно обязательно обсудить некоторые условия.

— И я не должен стареть, — добавил он. — И раны, конечно, должны исцеляться, а то мало ли…

— Не жди от Меня подвоха, — ласково, но вместе с тем и сурово заметил Бог. — Не забывай, что ты говоришь со Мной, а не с тем, другим…

— Ладно, я тебе верю, — кивнул атеист.

Теперь ему вспомнилось, что где-то читал о том, что бессмертие может стать проклятием.

— И я хочу, чтобы в любой момент можно было передать дар бессмертия кому-то другому, с сохранением всех вышеперечисленных условий.

— Хорошо, — сказал Бог.

Атеист и Бог пожали друг другу руки.

Атеист проснулся.

15 января 2018 г.

### Об ангелах

Как-то ночью злому профессору приснилось, будто он вновь стал ребёнком. На улице дул сильный ветер. Маленький профессор растопырил руки, словно самолёт, и ветер оторвал его от земли и стал поднимать вверх. Другие дети увидели это, поймали его, привязали к ноге верёвку, чтобы он не улетел, и позвали маму маленького профессора. Увидев своего сына, парящего над землёй словно воздушный шарик, мать, добрая женщина, сказала:

— Отпустите его, пусть себе летит. У каждого должна быть возможность стать ангелом.

Но профессор не захотел становиться ангелом и проснулся.

1 февраля 2018 г.

### Тёплая зима в Бердянске

Однажды в Бердянске выдалась настолько тёплая зима, что вместо снега шёл дождь, и он шёл много дней непрестанно. Лужи на улицах города стали столь глубокими, что в них зародилась всякая нечисть. Человекоподобные существа с выпученными глазами и чешуёй выползали из луж и, шлёпая босыми пятками, отправлялись на Приморскую площадь, где проводили ритуальные пляски и даже жертвоприношения какому-то своему древнему божеству. Милиция их боялась и обходила стороной, тем более, что милицейское начальство тоже было рыболюдьми.

6 февраля 2020 г.

# Примечания

1

Автор стихотворения — Андрей Сергеевич Ревенко.